Статьи "Независимых гидов"
Соловецкая сельдь: деликатес "с историей"

О. Е. Кодола Соловецкая сельдь: деликатес "с историей"

Библиотека


Статьи "Независимых гидов"

Фёдор Колычев - дитя эпохи


Введение.

Андрей Кобыла, потомок «королей прусских». 

Колычевы и Кошки.

Появление Глинских.

Рождение Фёдора.

Внешняя обстановка. Быт.

Жизнь при дворе.

Побег на Север.

Филипп Колычев. Соловки.

Игумен Филипп.

Реформы Филиппа Колычева.

Колычев – инженер.

Колычев – государственный деятель.

Придворный детектив.

Причины появления митрополита Колычева.

Колычев – митрополит.

Колычев – политик. 

Гибель заговора.

Гибель резидента.

Заключение.

Введение
Фигура Фёдора (Филиппа) Колычева – соловецкого игумена, митрополита Московского –  не раз привлекала внимание исследователей. Основой интереса к личности Колычева всегда была история противостояния митрополита и царя Ивана IV Васильевича, называемого «Грозным». И хотя библиография, посвящённая митрополиту обширна, сам митрополит оставил потомкам лишь несколько документов, по которым мы можем характеризовать его персону:
В 1553 году игуменом Филиппом был составлен устав «Устав о монастырском платье» («…по скольку кто из братии должен иметь в келий одежды и обуви…»).
В 1567 году – богомольная грамота в Кирилло-Белозерский монастырь, в которой митрополит просил молиться за благополучный исход похода Ивана IV в Ливонию.
Четыре грамоты в Соловецкий монастырь. Три из них относятся к августу 1566 года, а последняя датирована 30 января 1568 года.
Есть упоминания митрополита Филиппа и в «побочных» документах эпохи – это письма князя Андрея Курбского, записки опричника Штадена, сообщения лифляндцев Таубе и Крузе. 

В основном же исследователи жизни Колычева обращались к двум редакциям «Жития митрополита Филиппа», где сообщаются основные сведения о нём. 
Но и «Жития…» не являются достоверным описанием событий. К сожалению, этот текст «…давно ставил исследователей в тупик своей путаностью и обилием ошибок…».

Доктор исторических наук Руслан Григорьевич Скрынников указывает: «…Житие митрополита Филиппа» было написано… в 90-х годах XVI века в Соловецком монастыре. Авторы его не были очевидцами описываемых событий, но использовали воспоминания живых свидетелей: старца Симеона (Семена Кобылина), бывшего пристава у Ф. Колычева и соловецких монахов, ездивших в Москву во время суда над Филиппом…». Эти точно подмеченные факты о создании «Жития…» заставляют ещё больше усомниться в тексте, так как составлен он по воспоминаниям людей, заинтересованных в сокрытии правды: монахов, свидетельствовавших о нём на суде, а также его тюремщика Кобылина, который сам мог участвовать в его убийстве. Очевидно, что текст, составленный по воспоминаниям противников митрополита, невозможно «принять на веру», пусть даже он и принят в виде канонического «Жития…». 

На недостоверность текста указывали не только светские, но и православные исследователи. Георгий Петрович Федотов (философ, публицист, историк культуры, основоположник богословия культуры), обращал внимание на то, что рукопись «…драгоценна для нас, не как точная запись слов святителя, но как идеальный диалог… так как она не носит характера подлинности…». Поэтому, к сожалению, почти всё, что написано уважаемыми исследователями о Филиппе Колычеве, носит характер умозрительных заключений. В этой книге представлена попытка создать не столько описание личности и поступков Филиппа, сколько описать «личность в среде», потому что без понимания происходившего «в то время», объяснение поступков тех или иных исторических деятелей всегда будет неполным.

При написании этой книги были использованы работы М.Л. Боде-Колычева, А.П. Богданова, В.И. Буганова, А.А. Зимина, Н.М. Карамзина, Н.И. Костомарова, А.Г. Кузьмина, И.А. Лобаковой, И. де Мадериага, Р.Г. Скрынникова, Ф.М. Уманца,  Г.П. Федотова, И.Я. Фроянова. Стоит заметить, что в основном это работы, посвящённые деятельности царя Ивана  IV Васильевича и, крайне редко, – лично Филиппу Колычеву.

При этом я не указываю источники материалов – все цитаты в тексте отделены кавычками и каждый пытливый читатель может легко найти источник с помощью любого поисковика в сети Интернет, а список литературы находится в конце книги.



Андрей Кобыла, потомок королей прусских. 

Род Колычевых, к которому принадлежал один из интереснейших исторических деятелей трагичного XVI века – митрополит Филипп Колычев, вёл своё начало от боярина Андрея Кобылы. В летописях известно единственное упоминание Андрея: в 1347 году великий князь Семён Гордый (Семён – так писалось его имя на княжеской печати. Позднейшее «Симеон» образовано по правилам церковно-славянского языка) посылал своих бояр Андрея Кобылу и Алексея Хвоста Басоволкова в Тверь за невестой.

Этой строчкой исчерпывается объективная информация об Андрее Кобыле, но её хватает, чтобы предположить, что: в 1347 году Кобыла и Хвост были ближними боярами и доверенными лицами Великого князя Семёна; Андрей Кобыла служит при дворе Семёна Гордого давно, возможно – со времён Ивана Калиты или ранее. Учитывая, что отец Семёна Гордого – Иван Калита – незадолго до этого разорил город Тверь и добился казни тверских князей, поездка Кобылы и Хвоста была не столько сватовством, сколько дипломатической миссией. Женитьба Семёна на Марии Тверской – классический пример политического брака как средства укрепления границ и восстановления лояльности «обиженного» Тверского княжества.

Результат известен: Семён женился в третий раз, дружил с Тверью, воевал с Новгородом и Литвой, а умер от чумы. Алексей Хвост дослужился до московского тысяцкого, попал в опалу, и его потомки сгинули безвестными нижегородскими помещиками в XIX веке. Боярин Андрей Кобыла удачно продолжил службу при дворе московских князей и стал родоначальником множества родов русских государственных деятелей и одной царской фамилии: от него ведут свой род Лодыгины, Колычевы, Коновницыны, Кокоревы, Неплюевы, Боборыкины, Образцовы, Сухово-Кобылины, Кошкины, Захарьевы, Юрьевы, Романовы, Шереметевы, Епанчины, Яковлевы, Ляцкие… Итак, перед нами предок огромной части русского дворянства, включая фамилию Романовых, правивших страной три века.

Но почему тогда Андрей Кобыла появляется впервые лишь в 1347 году? И почему его первое появление в истории Руси – дипломатическое? Когда он стал боярином и чем занимался до 1347 года? В 1722 году один из потомков Андрея Кобылы, Степан Андреевич Колычев, стольник и первый герольдмейстер Российской империи, составил записку «…о выезде Андрея Ивановича Кобылы в Россию из немец». Степан Андреевич не был прожженным германофилом. Просто в его эпоху термин «из немец» скорее имел географический смысл, нежели этнический. Колычев утверждал, что Кобыла – потомок «короля прусского» Гланды Кабилы, который после ожесточённой войны с «крыжаками» (рыцарями) вынужден был покинуть родовые земли на южном берегу Балтийского моря и пойти служить к Александру Невскому. Поэтому и родовые гербы всех потомков Кобылы (кроме Романовых) «…употребляли герб города Данцига [Гданьск]…», как писал последний князь Михаил Боде-Колычев. Следовательно, Колычевы выводили свои родословные с Гданьска – города, где славянские князья правили до 1282 года, пока последний славянский князь Мстивой II не передал свои земли князю Великопольскому Пшемыслу II.

Составление генеалогий в XVIII веке было в моде: все монаршие дома Европы упорно измеряли глубину своих корней и находили их там, где было нужно. Похожими исследованиями занимались и герцоги Мекленбургские, давшие русскому престолу двух императриц. Согласно германским родословным, составленным множеством немецких учёных и нотариусов, герцоги Мекленбургские вели свой род из династии вендо-ободритских королей, а столицей ободритов был город Рёрик (сейчас находится на том же месте, неподалёку от Ростока).После смерти короля ободритов Витислава II, осталось три сына: Траскон, Годлейв и Славомир. Все они погибли в битвах с данами и франками. Сыновья Годлейва – Рюрик, Сивар и Трувар остались без трона и были призваны править Русью, что выглядит вполне логично: таким образом, новгородские словене призывали к себе единокровного князя-славянина, и был он варягом, потому что жил на берегу Варяжского моря. Славянские племена вендов, ободритов, венетов, кашубов занимали большие территории по берегу Балтийского (Варяжского) моря – от современного Ростока до нынешнего Гданьска. Прикрывая западный край славянской ойкумены, ободриты и венды не только постоянно воевали с саксами, данами и франками, но и сами активно занимались морским разбоем. Потому и боялись славян местные пруссы и сембы. Подзабытая, но здравая гипотеза о славянском происхождении «призванных варягов». И хотя появление в 1722 году не известной ранее родословной кажется сомнительным, есть и другие подтверждения этой версии.

Противник Ивана Грозного – князь Андрей Курбский писал: «…потом погублен род Колычевых… Бе бо прародитель их муж светлый и и знаменитый от Немецкой земли выехал…». То есть – Курбский уже в XVI веке знал то, что XVIII веке обнародовал Андрей Степанович Колычев. Дополним, что многие исследователи (П. Н. Петров, Н. П. Павлов-Сильванский, С. Б. Веселовский, А. А. Зимин) согласны с версией «прусско-новгородского» происхождения  Андрея Кобылы. Также есть упоминания, что Кобыла жил на «улице Прусской Людиного конца» в Новгороде. На этой улице в Новгороде проживали выходцы из «Пруссии», балты и новгородские купцы, ведущие торговлю с Ганзейским союзом. То есть,  финансовая элита древнего Новгорода.

Подведём итог. Андрей Кобыла, «сын прусского короля», воин, воевал с рыцарями, жил в Гданьске, был одним из его «владетелей». Гданьск (как и Новгород) – член Ганзейского союза, богатейший город Балтики, центр «янтарного пути», стал «не-славянским» в 1283 году. Где-то в конце XIII века Андрей Кобыла переселился в Новгород. Следовательно, Андрей был богат, вёл торговлю на Балтике, знал воинскую службу, наверняка обладал своим «двором» и небольшой дружиной. Этих обстоятельств достаточно для того, чтобы попасть в круг «ближних» бояр великого князя Семёна – потомка Рюрика, славянского князя, также пришедшего «из Немцев». Андрей Кобыла был удачлив: свои богатства и воинский талант он поставил на службу Великим князям Московским и не прогадал. Его сыновья Фёдор Кошка (сын) Кобылин (родоначальник ветви Кошка – Захарьины – Романовы) и Андрей Ёлка (сын) Кобылин (родоначальник ветви Колычевых) становятся видными деятелями при дворе Великих князей. И Александр Ёлка, и Фёдор Кошка были в числе бояр, подписавших вторую духовную грамоту Дмитрия Донского. Федор Кошка в 1380 году, во время Куликовской битвы, возможно, был назначен «комендантом Москвы», что показывает высокую степень доверия к роду Кобылиных. 

Время Дмитрия Донского недаром называют «золотым веком» Боярской думы. Великий князь, давая наставления своим детям, писал: «…Бояр своих любите, честь им достойную воздавайте против служений их, без воли их ничто не творите, приветливы будьте ко всем слугам своим». А самим боярам говорил: «Вы звались у меня не боярами, а князьями земли моей». В это время боярские рода, составляющие боярскую думу, фактически являлись главным правящим классом. Все члены аристократических боярских родов проходили службу при дворе сначала на «младших» должностях конюшими, стольниками, чашниками (по гражданской линии, своего рода «завхозами» княжеского хозяйства) и окольничими (по военной линии, командующие полками, члены дипломатических миссий). Выдвинувшиеся по службе бояре были наместниками князей в городах, судьями, тысяцкими, воеводами, послами, дипломатами. 
По сути, боярская Дума была собранием самых влиятельных родичей аристократических фамилий. В XIV-XV веках слово «родич», обозначающее «родство по крови», значило много, как и родство «по браку». Родственные связи отслеживались всегда, применялись из века в век и значили очень много. Кто сегодня помнит такие родственные обозначения как стрый, вуй, дщерник? Чем отличался братыч от братанича? Для нас сегодня это пустые звуки, а для того времени родственные связи (кровные и брачные) являлись залогом стабильности, прочности и незыблемости мира, определяя положение каждого (даже самого дальнего родственника) в иерархии рода. Естественно, чем больше родичей входило в Боярскую думу, тем сильней род мог влиять на государственные и политические решения Великого князя. Духовную грамоту Дмитрия Донского подписывали 10 бояр. Они-то, видимо, и составляли Боярскую думу при Великом князе.

«…А тутo были бояре наши: Дмитрий Михайлович [Боброк, выходец с Волыни], Тимофей Васильевич [Вельяминов], Иван Родивонович [Квашня], Семён Васильевич [Волуй Окатьевич?], Иван Фёдорович [Воронцов, племянник Вельяминова), Олександр Андреевич [Ёлка - Кобылин], Фёдор Андреевич [Кошка - Кобылин], Фёдор Андреевич [Свибло], Иван Фёдорович [Кошка - Кобылин], Иван Андреевич [Хромой, брат Фёдора Свибло]…» (духовная грамота Дмитрия Донского) Из десяти человек трое – Андрей Ёлка, Фёдор Кошка и Иван Кошка – близкие родичи, самый многочисленный думский род, самая большая «думская фракция» при Дмитрии Донском. Фактически потомки Кобылы стояли у истоков зарождения централизованного Московского государства, занимая большинство мест в Боярской думе. Учитывая, что до конца XV – начала XVI века состав Боярской думы не превышал 20 человек, за Кобылиными и их потомками всегда оставалась изрядная доля влияния на государственные решения. На протяжении двух веков потомки Андрея Кобылы были верными слугами Рюриковичей, постоянно входили в Боярскую думу, занимали самые влиятельные посты в государстве вплоть до царствования Ивана Васильевича IV Грозного. Но при этом они в первую очередь оставались родичами – самым многочисленным и богатым боярским родом, важнейшей силой при Великих князях. 

Колычевы и Кошки.

После смерти Дмитрия Донского престол занял его сын, Василий I, а сын Ёлки – Фёдор Колыч – был боярином и послом Великого князя Василия Дмитриевича в Новгород. В духовной грамоте Василия I в 1406 году упоминается село Колычевское, Коломенского уезда. Этим селом владел ещё Александр Ёлка, а назвали село по имени его сына – Фёдора Колыча. Интересно, что в 1786 году императрица Екатерина II учредила здесь город Никитин, но город оказался ненужным, и постепенно опять стал селом Колычевским. Земли Коломенского уезда были основной вотчиной Колычевых – сегодня на линии Коломна – Егорьевск сохранилось много сёл, связанных с этой фамилией: Большое Колычево, Ёлкино, Колычево, Колычево-Боярское, Беззубово, Юрьево. Коломенские земли были первыми присоединены к Московскому княжеству, и долгое время оставались предметом споров между Москвой и Рязанью. Естественно, что на эти пограничные земли были «посажены» самые доверенные люди московских князей. Потому так много «колычевского» и сохранилось именно здесь. Постепенно два рода – Колычевы и Кошкины – превратились в один могущественный клан, стоящий у трона Великого князя. Они выполняли почётные поручения, занимали высокие должности, были богаты и владели многими землями. Колычевым принадлежало село Турундаево (ныне – часть Вологды), село Берендеево под Переяславль-Залесским, село Микулино на реке Шоше под Тверью, а село Ростовцево сегодня застроено коттеджами вдоль Дмитровского шоссе… Много земель принадлежало Колычевым и в Новгородских землях – в Обонежской пятине, в Деревском конце, и даже в далёком Заволочье. Столетиями многочисленные потомки Колычевых и Захарьиных-Кошкиных (включая Романовых) участвовали в самой гуще событий российской истории. 

В самые тяжёлые для Василия I годы, когда изменник князь Пронский захватил Рязань, а набеги хана Едигея заставили Великого князя возобновить выплату дани татарам, Колычевы и Кошкины находились при князе,  исполняя различные его поручения. В 1409 году Фома Кошкин –  князь и наместник Углича, а чуть позже на этом месте сидит Фома Синий-Колычев; Игнатий Семёнович Лодыга-Жеребцов (двоюродная ветвь Колычёвых) был Коломенским воеводой и погиб в сражении с князем Пронским; а Иван Фёдорович Кошкин и Фёдор Фёдорович Кошкин-Голтяй – бояре Великого князя. Великие князья сменяли один другого, но Колычевы и Кошкины верно поддерживали князей Московских: Василий II Тёмный воюет с Дмитрием Шемякой, а Захар Иванович Кошкин и Андрей Федорович Колычев остаются его верными боярами и воюют с литовцами и татарами. Укрепление князей Московских (от Ивана III Васильевича Великого до Ивана IV Васильевича, называемого «Грозным») неизменно отражалось на положении Колычевых и Кошкиных: Борис Александрович Колычев-Хлызень, воевода, был с Великим князем в Новгороде в 1495 году, в Литовском походе 1500 года командовал полком правой руки; Иван Андреевич Колычев-Лобан был послом в Крыму, позже – наместником покорённого Новгорода, погиб в походе на Изборск; Михаил Андреевич Колычев, воевода, воевал против «немцев», в 1509 году ходил на князя Богдана Глинского, Черкасского и Путивльского наместника Великого Литовского князя; Яков Захарьич Кошкин, наместник Новгорода, один из лучших воевод Ивана Великого, отличился при взятии Дорогобужа, Брянска и Путивля, где пленил князя Богдана Глинского; Константин Андреевич Беззубцев во главе Коломенской дружины дважды ходил на Казань; Иван Васильевич Колычев Лошак-Жук успешно и много воевал с татарами и литовцами, при царе Василии III был назначен послом в Крым; Семён Григорьевич Лодыгин был послом в Риме в 1529 году; Степан Иванович Колычев-Стенстур, воевода, прозвище получил за участие в дипломатических переговорах со Швецией об очередном продлении Ореховецкого мира. 

Становление Московского государства происходило при непосредственном участии Колычевых, а могущество Колычевых и Захарьиных-Кошкиных возрастало пропорционально укреплению Московского государства и власти Великих князей Московских. Колычевы – участники великих событий: покорение Новгорода Великого и уничтожение вечевых традиций, присоединение строптивой Твери и пограничной Рязани, активный захват бывших Новгородских земель в Заволочье, освобождение Руси от власти татар, подготовка и публикация знаменитого «Судебника» 1497 года. Это время расцвета каменного строительства и духовно-религиозной мысли: Афанасий Никитин пишет своё «Хождение за три моря», в Новгороде появляется «ересь жидовствующих», в Москве (при поддержке царя!) действует «еретический кружок» дьяка Фёдора Курицына, и позже Иван III Васильевич признаётся Иосифу Волоцкому: «яз… ведал ереси их…». (портрет ивана 3 вас) Страна стояла на пороге коренных изменений, но ничто не предвещало беды могущественному роду Колычевых…

Появление Глинских.

В 1505 году умер великий князь Иван III Васильевич Великий, и на престол вступил его сын – Василий III. По мнению большинства историков, сын не обладал качествами своего отца, но последовательно продолжал его политику объединения страны под рукой московского княжества. Страна разрасталась во все стороны – на востоке дипломатическими и военными методами последовательно покорялось Казанское ханство, а на западе продолжались постоянные стычки с Литвой и Польшей. В это время в Литве «вошёл в силу» род Глинских, сыгравший чрезвычайно важную роль и в истории Руси, и в жизни нашего героя – Фёдора Колычева. Род Глинских считался «худородным», и даже в «Государевом родословце», созданном в 1555 году, для Глинских вместо описания было оставлено пустое место. Тем не менее, в начале XVI века в Литве князь Михаил Львович Глинский играл важную роль, и вполне мог изменить геополитический расклад на карте мира. От рождения обладая богатством, а от природы – недюжинным умом, Михаил Глинский был… удачливым авантюристом. Он служил в войске Альбрехта саксонского, воевал за Максимилиана I в итальянских войнах, принял католицизм, жил в Испании, умел говорить на многих европейских языках. Харизматичный и деятельный Михаил так понравился великому князю Литовскому Александру Ягеллончику (в дальнейшем – королю Польскому), что в 1499 году Александр сделал его маршалом своего двора, а затем послом от Литвы. Близость к Александру Ягеллончику не мешала Глинскому поддерживать крепкие связи с русским боярством, и литовская знать опасалась, что после смерти бездетного Александра Глинский мог захватить власть и стать союзником Руси. В 1506 году, лишившись после смерти Александра высочайшего покровительства, Глинский был вынужден конфликтовать с литовским и польским дворянством. Он требовал от нового короля Сигизмунда суда над своими противниками, обращался к посредничеству венгерского короля Владислава, но… судьба уготовила ему другую роль. В начале 1508 года Михаил Глинский поднял знамя бунта и принял помощь Василия III. Соединённые отряды Глинского и Василия III осаждали Минск, ходили на столицу Литвы Вильно, воевали Смоленскую область, подходили к Бобруйску и Орше. По окончании войны Глинский был милостиво принят в Москве при дворе великого князя и пожалован во владение двумя городами: Ярославцем и Боровском. И как ни просил Сигизмунд вернуть предателя для суда, великий князь Московский отвечал отказом – настолько важен был для него Михаил Львович и его литовские связи. 

Рождение Фёдора.

Как раз в то время, когда Глинские начинали свой «литовский» мятеж, 11 февраля 1507 года, в младшей ветви московских бояр Колычевых, а точнее – в семье Степана Ивановича Колычева-Стенстура, московского боярина, воина и дипломата, владевшего поместьем в Деревской пятине Новгородской земли, родился мальчик Фёдор. Так вышло, что дипломатия была основным занятием этого семейства. Дед Фёдора, Иван Андреевич Лобан-Колычев, был дипломатом и послом к крымскому хану Менли-Гирею; воевал со шведами, с 1499 года служил наместником покорённого Новгорода, а погиб в 1502 году при осаде Иван-города. Отец Фёдора также был дипломатом, и за заключение Ореховецкого мира получил прозвище «Стенстур», по имени шведского правителя. В семье Степана Ивановича было четверо сыновей, и Фёдор был старшим из них. О детстве и молодости Фёдора Колычева мы почти ничего не знаем. Скупые строки энциклопедических справок и клерикальная тенденциозность «Жития митрополита Филиппа» не раскрывают нам живой образ Фёдора Колычева, и даже несколько «прячут» его. Потому давайте попробуем восстановить хотя бы обстановку, в которой будущий митрополит получил своё образование. Итак. Мы знаем, что «…боярин Степан Иванович был любим великим князем Василием как доблестный и заслуженный воевода; жена его, Варвара, была набожна и сострадательна к бедным. Сын их Феодор… получил лучшее воспитание в духе того времени: он учился грамоте по церковным книгам, приобрел и сохранил до конца жизни любовь к душеполезному чтению...». Даже эти не многие строки указывают на «необычность» семьи Фёдора Колычева. Далеко не каждый боярин того времени знал грамоту. Так, в одной грамоте 1566 года написано: «...а Шереметьев и Чеботов рук к сей грамоте не приложили, что грамоте не умеют…». Скорее всего, здесь сыграла свою роль «профессиональная» направленность семьи Колычевых: дипломаты по роду службы обязаны были не только уметь читать, но и писать, что, кстати, традиционно не приветствовалось в боярской среде того времени. Кроме того, дипломаты часто знали иностранные языки и не пользовались услугами «толмачей». Вполне возможно, что Фёдор знал не только русский язык, хотя упоминаний об этом не существует. 

Степан Иванович был «…муж просвещенный и исполненный ратного духа…», и нет смысла думать, что его сыновья воспитывались в каком-то ином ключе. Отец готовил сыновей к государственной службе, для которой только лишь «книжного обучения» по «церковным книгам» было недостаточно. Фёдор был обязан изучать воинское искусство: верховую езду, владение холодным оружием и, скорее всего, огнестрельным оружием – боевой опыт главы семейства предполагал умение пользоваться «ручницами», как тогда называли личное огнестрельное оружие. Кроме того, воинское обучение того времени включало знание воинских построений, минимальные знания полевой фортификации – без всех этих навыков обойтись боярскому сыну было просто невозможно, тем более, что каждый из боярских детей с 15 лет приступал к службе при дворе, становился «воинником» и оставался им до тридцатилетнего возраста. В «Житии…» сказано: Фёдор «…со прочими благородными юноши въ служение царское учиняетъся…». Начиналась взрослая жизнь Фёдора – жизнь при дворе Василия III. 

Внешняя обстановка. Быт.

Не стоит думать, что быт великокняжеского двора и боярства отличался целомудрием и смирением. Боярство Руси никогда не было монолитным «классом». Веками длилась родовая вражда, на каждом шагу происходило столкновение личных интересов. Любой ценой каждый старался выслужиться, приблизиться к великому князю, чтобы оказывать на него и его родичей собственное влияние. Это означало постоянную борьбу за получение самых выгодных должностей, где в ход шли сплетни, клевета, официальные доносы, подложные письма, избиения, поджоги, отравления, убийства. Естественно, что такая обстановка оказывала огромное давление на молодых боярских детей, и прошедший её (если выживал), становился настоящим придворным, которому мог бы позавидовать сам Макиавелли. И хотя все церковные тексты говорят о том, что при дворе Фёдор «сторонился забав», при этом нельзя исключать, что Фёдор не был «белой вороной» и полной чашей хлебнул прелестей великокняжеского двора. 

Подобная обстановка, несомненно, воспитывала вполне определённые черты характера и в боярских детях, и в самих боярах. Согласно свидетельствам современников основной чертой боярского характера была крайняя внешняя сдержанность. Бояре мало говорили – больше слушали. Если и произносили речи, то строили их так, чтобы не выдавать своих интересов и помыслов. Боярских детей с детства обучали такому же поведению, равно как и боярских слуг. Когда слугу (либо молодого боярина) посылали «по делу», ему наказывали не смотреть по сторонам, не разговаривать с посторонними, при встрече разговаривать можно было только по делу, ни о чём больше. Замкнутость в поведении считалась большим достоинством.  

Одно из главных мест в быту занимала религиозность, но иностранцы, побывавшие на Руси, в один голос утверждали, что религиозность эта чаще была показной. Она была повсеместной и внешне соблюдалась очень жёстко, но смирения у боярской знати не наблюдалось. Зато несдержанность ярко прорывалась на пирах – основном развлечении знати. Способствовали этому и своеобразные «правила приличия» на пиру. Здесь полагалось как можно больше есть и пить – так показывали уважение к хозяину пира. При этом пить полагалось «полным горлом» – пить вино, пиво, брагу и мёд «по глотку» считалось неприличным. Во время пиров челядь забавляла пирующих песнями и плясками, но дозволялось плясать и молодым неженатым боярам, и замужним боярышням. Особым успехом пользовались скоморохи, хотя церковь вела с ними непримиримую борьбу, запрещая скоморошество. Таким образом, бояре всегда вели «двойную» жизнь – внешнее благочестие сменялось пирами, как две капли воды похожими на оргии при дворах римских императоров. В такой обстановке двоедушия и лицемерия и воспитывался Фёдор Колычев… И вряд ли он смог бы существовать в этих условия, если бы его поведение кардинально отличалось от установившихся порядков. Даже если предположить, что отличия были, и «душой» Фёдор стремился к «духовной жизни», возможность ухода от двора он не использовал. Потому, наверняка был вынужден многое впитать, ибо: «с волками жить – по волчьи выть». А народ, как известно, глупость не скажет… 
Жизнь при дворе. 

После смерти Ивана III Васильевича, как уже упоминалось, престол получил его старший сын – Василий III. Его коронация не была простой и предсказуемой. Ещё в 1498 году Иван III короновал своего внука – княжича Дмитрия. Причём на коронацию Дмитрия ни Василий, ни его мать (Софья Палеолог) приглашены не были. Тем не менее, борьба Софьи «за место для сына» увенчалась успехом: 11 апреля 1502 года Иван III «…положил опалу на внука своего великого князя Дмитрея и на матерь его на великую княгиню Елену, и от того дни не велел их поминати в ектеньях и литиах, ни нарицати великым князем, и посади их за приставы…». Таким образом Василий был пожалован великим княжением с помощью придворных интриг, стал соправителем отца, а его конкуренты сгинули заточении. У Василия III было три брата, и младшим из них был Андрей Иванович, получивший по завещанию в удел города Верею, Вышгород, Алексин, Любутск, Новый Городок и Старину, отчего и стал называться «князем Старицким». В дальнейшем Андрей Иванович жил в полном согласии со своим братом Василием III Ивановичем, но ничем значительным себя не проявил: в дела управления не вмешивался, сопровождал Василия III в его поездках, потехах, охоте. Пытался стать воеводой, но на этом поприще показал себя с худшей стороны. Женился Андрей Иванович поздно – по заведённому обычаю младшие братья великого князя не имели права жениться до появления у великого князя наследников. И, так как первый брак Василия III (с Соломонией Сабуровой) был бездетен, Василий женился во второй раз на Елене Глинской, племяннице Михаила Львовича Глинского.  

Никто не мог предугадать, какие последствия будет иметь эта женитьба для истории Руси, но именно Елена Глинская стала матерью будущего царя – Ивана IV Васильевича Грозного. Надо отдать должное управленческим талантам Елены Глинской: за свою короткую «царскую» карьеру она успела сделать много полезного для Руси. При Елене был заключён выгодный мир с королём Сигизмундом I, Швеция обязалась не поддерживать Литву и Ливонский орден, была удачно проведена денежная реформа, построена Китайгородская стена... Естественно, что недовольных деятельной правительницей Глинской было очень много – она посадила в тюрьму своего дядю Михаила Глинского, отстранила регентов малолетнего Ивана и взяла управление Московским княжеством в свои руки. Глинская была второй «женщиной во власти» на Руси после княгини Ольги. Бездеятельный Андрей Старицкий на первых порах вполне устраивал правительницу Елену: он был дядей государя Ивана IV, а на приёмах иностранных послов указывался как первый государственный попечитель. При этом он не вступился за своего брата Юрия, заточённого Еленой, чем, в общем-то, выказывал полную лояльность Елене. Однако, когда Андрей попросил Елену о расширении своей вотчины и присоединении к ней новых земель и городов, ему было отказано.

 Причины дальнейшего конфликта между Еленой Глинской и Андреем Старицким доподлинно неизвестны. Несомненно, что важную роль в этом конфликте сыграли и властолюбие Елены, и безволие Андрея. Получив отказ в землях, Андрей был одарен множеством дорогой утвари, но предпочёл уехать в свой удел – Старицу. Ставший роковым переезд состоялся в марте 1534 года. Что сподвигло Андрея Ивановича на этот шаг – неизвестно, но… ближайшим советником Андрея был Иван Иванович Умной-Колычев, дядя Фёдора Колычева. Решение о переезде в Старицу не могло быть принято без советов Ивана Колычева. Переезжал ли в Старицу сам Иван Иванович? Конечно! Переезжал ли вслед за дядей молодой Фёдор? Доподлинно неизвестно, но дальнейшие события указывают на возможное участие Фёдора Колычева в конфликте. 

Вокруг князя Старицкого стали собираться люди, недовольные Еленой Глинской. Взаимные заверения в лояльности между Андреем и Еленой следовали одно за другим в течение фактически двух лет. Советники Елены уверяли её, что Андрей Старицкий готовит заговор, но прямых доказательств тому не было. Тем не менее, советники делали своё дело. И когда Елена попыталась пригласить Андрея Ивановича в Москву под предлогом «совета о войне» с ханом Сафа-Гиреем, бывший неудачливый воевода понял, что его час пришёл.
 Андрей стал рассылать боярам письма, в которых писал: «…Князь великий мал, а держат государство бояре, и вам у кого служити? И вы едте ко мне служити, а яз рад вас жаловати…». Князь Старицкий честно пытался поднять восстание, но был схвачен по пути в Новгород. С ним же был схвачен и его советник – Иван Иванович Умной-Колычев. Андрей Старицкий умер в тюрьме в декабре 1536 года. А Иван Иванович Умной-Колычев в числе тридцати ближайших бояр Старицкого был «пытан» и повешен на Новгородской дороге. В числе этих бояр было казнено ещё трое Колычевых. Все эти события коренным образом повлияли на жизнь нашего героя. 
 

Побег на Север. 



Текст «Жития» митрополита Филиппа доносит до нас лишь клерикальную точку зрения на дальнейшие события. Здесь мы читаем: «…случилось ему, по особому Божиему промышлению, призревшему на него, войти в церковь во время совершения Божественной Литургии. Здесь он услышал слова Евангелия: «Никто не может служить двум господам». Поражённый этими словами, он размышлял в себе, что эти слова относятся и к нему, и решился оставить мирскую жизнь…» Насколько может быть правдива эта точка зрения?

Давайте руководствоваться обычной логикой: мог ли Фёдор Колычев – родной племянник Ивана Ивановича – не поддерживать своего дядю в его трудах? Вряд ли. Следовательно, он мог быть причастен к попытке восстания. После подавления восстания Глинская казнила не всех Колычевых без разбора, а только тех, кто поддерживал князя Старицкого. Тем не менее, Фёдор Колычев уходит из Москвы, причём уходит «тайно». Фёдор даже не успевает попрощаться со своими родственниками: «…Родителем же его взысканию велику бывшу о немъ, поискавше его въ царствующем градъ всюду, и по окрестнымъ градовом и ве-семъ, и не обрътше, и плакашеся, яко по мертвом…». Несомненно, этот факт указывает на чрезвычайную спешность ухода, а точнее – побега. Кроме того, Фёдор покидает Москву в одежде простолюдина, что для боярина (пусть даже и решившего внезапно стать монахом), – нонсенс. Потому, у нас есть два объяснения ухода Фёдора из Москвы. В первом случае мы можем не задумываясь принять «на веру» версию «Жития» о внезапном «видении». Во втором случае, более логичной видится другая причина: опасения за собственную жизнь в связи с причастностью к восстанию Андрея Старицкого. И близость к опальному дяде, и спешность «тайного» побега, и переодевание в одежду другого «сословия» являются косвенными, но вполне уместными указаниями на настоящие причины побега.  (казнь участников мятежа андрея старицкого) Итак, в 1537 году образованный «воинник» и боярин Фёдор Колычев, служивший 15 лет при дворах великого князя Василия III и удельного князя Андрея Старицкого, срочно покидает Москву и устремляется на Север.

Сколько времени ушло у Фёдора на дорогу «на Север», мы не знаем. Известно лишь одно: Фёдор «некоторое время» работает у крестьянина Субботы в селе Хижи, близ Онежского озера. Первоначальным источником этой информации могли быть лишь два человека: либо крестьянин Суббота (в чём я сильно сомневаюсь), либо сам Фёдор Колычев. Любопытно, что топоним «Хижи» (не путать с веппским «кижи» – «место для праздников»!) не встречается на территории Русского Севера, а фамилия «Суббота» для XVI века была крайне редкой. При этом само сочетание слов «суббота» и «хижи» имеет переносный смысл. «Суббота» – это день отдыха в христианстве (седьмой день творения согласно Библии), а «хижа» – «непогода», «слякоть», «пустошь», отсюда и образовано русское слово «хижина», то есть – лачуга, укрывающая от непогоды… Сочетание смыслов «субботы» и «хижи» даёт нам «отдых в хижине», то есть – завуалированное описание тяжёлых скитаний, вынужденного безделья.  Это лирическое отступление может быть всего лишь этимологическим наблюдением, и бывший боярин действительно удачно остановился у крестьянина с редкой фамилией Суббота в селении с редким названием Хижи… Уже после «Хижей» Фёдор попадает на Соловки, где начинается другая история. История монаха Филиппа. 

Фёдор Колычев. Соловки. 


Фёдор попадает на Соловки и становится послушником Соловецкого монастыря. Поступая в монастырь, Фёдор скрывает от игумена Алексия (Юренева) и монастырской братии своё положение. Некоторые исследователи говорят о том, что сокрытие имени – это пример «христианского смирения», но мы уже указывали на причины, побудившие Фёдора покинуть Москву и обманывать настоятеля и братию – боярин просто опасается за свою жизнь. Вряд ли мы можем осуждать его за этот поступок: любой оказавшийся в его положении поступил бы точно также. Скорее всего, послушником Фёдор стал под своим именем (так проще), но под другой фамилией (она нам не известна) и, наверняка, как представитель другого сословия. Для молодого боярина, прошедшего придворную школу общения это было просто: напомним, что боярских детей с юности учили скрывать свои мысли, интересы и настоящие причины действий. 

Полтора года послушник Фёдор выполнял различные тяжёлые работы: «…дрова убо секий и землю копая в ограде и каменье пренося, овогда же и гной (навоз) на плещу своею носящее…». Вот уж где Фёдору приходилось усмирять свою гордыню, так это в повседневных отношениях с монашеством: «…многожды же уничижаем и бием от неразумных…». Соловецкий монастырь перед послушничеством Фёдора (в 1538 году) пережил большой пожар, и, следовательно, Колычев принимал личное участие в восстановлении обители. Для подъёма монастырского хозяйства московские власти пожаловали монастырю земли в Выгозерской волости, а ещё через два года специальной грамотой разрешили беспошлинно продавать до 6 тысяч пудов (96 тонн) соли. Через полтора года пребывания послушником Фёдор был пострижен в монахи и наречён Филиппом. Монашеский чин не отменил тяжёлых трудов: Филипп работал на поварне и в пекарне: в его обязанности входила рубка дров, поднос воды, топка печей. Руководителем молодого монаха был назначен иеромонах Иона Шамин, ученик Александра Свирского. Под его руководством Филипп изучал монастырский и церковный уставы, а в дальнейшем был поставлен екклисиархом — наблюдающим за чином богослужения. В «Житии» говорится, что старец Иона предрекал будущее своего ученика: «…Сей будет настоятелем во святой обители нашей…». Вряд ли под это изречение необходимо подкладывать мистический смысл: монах Филипп был образован, и учитывая, что основную массу монахов составляли неграмотные крестьяне, Филипп явно выделялся на общем фоне. Потому-то и старец Иона прочил ему место настоятеля, и сам настоятель Алексей видел в нём своего преемника. Во времена монашества Филиппа Соловецкий монастырь не занимал какого-то особого положения, ничем не выделяясь в общерусской монастырской среде. В официальной хронологии, размещённой на сайте сегодняшнего Соловецкого монастыря, между датами смерти одного из основателей (преподобного Зосимы, умер в 1478 году) и назначением Филиппа игуменом монастыря (в 1548 году) – семьдесят (!) ничем не примечательных лет… «…Тружахуся постом и молитвами купно же и ручным делом, иногда же землю копаху мотыгами, иногда же древеса на устои монастыря заготовляху и воду от моря черпаху, и даяху торженникам на куплю, и взимаху от них всяко орудия на потребу монастырскую, и во прочих делах тружахуся и рыбную ловитву творяху и тако от своих потов и трудов кормяхуся…» – так описывает летописец жизнь насельников Соловецкого монастыря. По Описи 1549 года во владении монастыря перечислены три скромные деревянные церкви, скотный двор, три соляных варницы, три водяные мельницы, двенадцать рыболовных судов и незначительное количество земельных и водных угодий на островах и на материке. Тем более ярким стал контраст между «бывшим» монастырём и монастырём, управляемым Филиппом Колычевым.

Игумен Филипп. 


Избрание Филиппа игуменом Соловецкого монастыря случилось в 1548 году. Но что мы можем понять о Колычеве, изучая скупой текст летописца?Приблизительно в 1547 году Филипп удалился в пустынь, став отшельником. Через некоторое время он вернулся в монастырь, и Алексий сделал его своим помощником по разным делам управления монастырём. В передаче «частичного» управления видно желание Алексия передать управление полностью. Отчего могло возникнуть такое желание у действующего игумена? И хотя в летописце такой причиной указано предчувствие Алексием своей кончины, в дальнейшем она выглядит не столь убедительной. Что произошло в 1547 году в столице государства? Не смотря на смерть Елены Глинской, умершей ещё в 1538 году, в стране продолжало властвовать правительство Глинских, главой которого являлся дядя Ивана IV – князь Юрий Глинский. В 1547 году, 16 января, Иван IV Васильевич был коронован на царство, и через две недели молодой царь женился на Анастасии Захарьиной-Юрьевой. Род Захарьиных также являлся потомками Андрея Кобылы и родственниками Колычевых. Чуть позже в столице случился (или был организован) разрушительный пожар, закончившийся восстанием черни под руководством Василия Васильевича Шуйского. Глинские были обвинены в пожаре, всесильный Юрий Глинский был убит, а правительство Глинских пало. Враги Филиппа были уничтожены. Эти события могли повлиять на Филиппа, скрывавшегося под другим именем из страха смерти, и заставить его уйти в пустынь для обдумывания своих дальнейших действий. Кроме того, после смерти врагов Филипп должен был открыться своему наставнику Ионе Шамину и игумену Алексию – так сделал бы любой нормальный человек. Отсюда, видимо, и возникает желание Алексия о передаче власти в монастыре. При этом и процесс поставления Филиппа игуменом также выглядит несколько странно. Монастырская братия единодушно избирает Филиппа: «…Нет никого лучше Филиппа в наставлении; никто не может сравниться с ним житием и разумом; да и во всех вещах кто искуснее его?». После чего Колычев вместе с несколькими старцами везёт в Новгород к архиепископу Феодосию «просительную грамоту» о поставлении Филиппа на игуменство. Странно, что сначала Колычев не появляется перед Феодосием лично, а посылает только старцев. В «Житии» Феодосий спрашивает их: «…Отчего же я не вижу Филиппа?». И только после этого Филипп встречается с ним лично, архиепископ рукополагает его в пресвитеры, затем в игумены, и Филипп уезжает на Соловки. Чем вызвано такое поведение Филиппа? Он проверяет лояльность архиепископа? 

Интересно, что Филипп Колычев выделяется своей молодостью в череде русских игуменов. Согласно церковным канонам стать игуменом может только иеромонах, но стать иеромонахом (или принять священнический сан) человек может лишь по достижению тридцатилетнего возраста. При этом в подавляющем большинстве случаев игуменами становились люди преклонного возраста, умудрённые старцы, и оставались ими (чаще всего) до приближения предсмертных тягостей. Филипп был поставлен игуменом в 41 год. Статистически это редкий случай. По возвращению на Соловки в истории Филиппа возникает ещё одна странность: новопоставленный игумен почему-то передаёт управление Алексию, и в очередной раз удаляется в пустынь! После чего Алексий ещё целых полтора года управляет монастырём – видимо, не так уж болен был старец, как утверждает летописец. Что стоит за самоустранением Филиппа? Чем занимается новый игумен полтора года? Летописец говорит: «… Преподобный Филипп игумен доведался образа пречистыя Богородицы Одигитрии, с которою Савватий чюдотворец сам на остров приехал первее. Да он же Филипп игумен сыскал чюдотворца Зосимы псалтирь, по которой псалтири сам правил, и служил, и готовился к службе, да вычил он ее, и наполнил, да и подписал на ней, кое Зосимы чюдотворца самого. Да Филипп же игумен сыскал зосимины ризы, в коих сам служил, да вычинил, да и подписал на них, кое на чюдотворцовы памяти игумены сами служат в них, и учинил их первыми ризами….» Фактически, в летописце мы видим описание исследований монастырской истории. Филипп восстанавливает основные святыни монастыря, связанные с его основателями – Савватием и Зосимой. Кроме того, Филипп, скорее всего, готовит… монастырскую реформу. По здравому размышлению – это основное, что должен был делать Филипп эти полтора года, потому что в дальнейшем небогатый, и, в общем, захудалый (помните «Описи» 1549 года?) монастырь превращается в экономическое и техническое чудо. Что такое подготовка реформы? Для начала бывший опальный боярин Колычев должен был восстановить полноценные связи со своими родственниками и с самим царём, установить переписку с «Избранной радой» –  правительством реформ Адашева, описать свои планы, убедить правительство в их необходимости. В условиях тогдашнего качества сообщений со столицей, полтора года – срок не очень большой. Учтём, что в «Избранную раду» входили, кстати, два дальних родича Филиппа – Данила Романов-Захарьин и Василий Юрьев-Захарьин. К сожалению, до нас не дошли эти труды Филиппа: его записки, размышления, наброски… 

В истории остался только камень, который Филипп использовал, как подушку во время своего отшельничества. Но начиная с игуменства Филиппа на Соловецкий монастырь буквально проливается поток царской щедрости. Чем она была вызвана? Этому легко найти объяснения, зная историю детства самого Ивана Грозного. Особенно ярко Иван описывает своё детство в переписке с князем-изменником Курбским – через всю переписку сквозит одиночество Ивана, его недовольство своим «сиротством», обиды на многочисленных «регентов». «…И тако князь Василей и князь Иван Шуйские самовольством у меня в береженье учинилися, и тако воцаришася; а тех всех, которые отцу нашему и матери нашей главные изменники… Едино воспомяну: нам бо во юности детства играюще, а князь Иван Васильевич Шуйской седит на лавке, локтем опершнся, о отца нашего о постелю ногу положив; к нам же не приклоняся не токмо родительски, но еже властелински, яко рабское же, ниже начало обретеся. И таковая гордыня кто может понести? Како же исчести таковыя бедне страдания многая, яже в юности пострадах?...» А кто такой для молодого царя игумен Филипп? Это боярин из его «детства», служивший при дворе его батюшки, дальний родственник его любимой жены, несправедливо обиженный его врагами… Отсюда, видимо, и возникает благоволение Ивана IV к новому соловецкому игумену. 

Реформы Филиппа Колычева


В чём же выражались реформы, затеянные Филиппом? К сожалению, монастырский устав времён настоятельства Колычева не сохранился, и сегодня мы можем пользоваться лишь отрывочными сведениями. Тем не менее, условно реформы Филиппа можно разделить на три области. Реформы «нравственности» коснулись и монахов, и крестьян монастырских сёл. Здесь Филипп проявляет себя поборником благочестия. «…Какие крестьяне или казаки станут зернью играть, на тех доправить на монастырь полтину, на приказщика 10 алтын, на доводчика 2 гривны, а игроков выбить из волости вон…». Жёстко, но по-другому и сегодня с игроками не получается. Под лозунгом «дабы у монахов греха не было», он запрещает пьянство в стенах монастыря. Проблема пьянства среди духовенства всегда стояла остро. И Филипп был не первым (и не последним) иерархом, который пытался с этим бороться. У нас, к сожалению, нет грамот именно филипповского периода, но из грамоты 1584 года мы узнаём, что в Соловецком монастыре «…сытят квасы медвенные да квасят…». Причём смысл слова «квасят» с тех пор в русском языке не изменился. Ситуация не поменяется и в следующем веке. В грамоте 1636 года читаем: «…Ведомо нам учинилось, что в Соловецкий монастырь с берегу привозят вино горячее, и всякое красное немецкое питье, и мед пресной, и держат то всякое питье старцы по кельям, а на погребе не ставят, и келарей и казначеев выбирают… те старцы, которые пьяное питье пьют; и на черных соборах смуту чинят и выбирают и потаковников, которые бы им молчали, а они бы их в смирение не посылали и на погребе бы им беспрестанно квас подделной давали…». Кроме борьбы с пьянством и азартными играми мы знаем о запрете Филиппа содержать на подворьях монастыря «женских служек», и, как ни странно это выглядит, переводит содержание «живородящей скотины» на дальний остров Большая Муксалма. Несомненно, на этом поприще «нравственности» Филиппу было с чем побороться. И боролся он не один: Стоглавый собор, участником которого немногим позже был Филипп Колычев, среди распространённых «грехов» духовенства перечислял следующие: «безмерное упивание, блудное объядение, плотское похотение, содомская пагуба, особые стяжания и ростовщичество»… Стоит добавить, что проблема эта не была решена и через века. По воспоминаниям доктора П.Ф.Федорова (1889 год) «…В наиболее строгом Соловецком монастыре из 228 монахов и послушников было 20 непьющих, а 21 совершенно спившийся…». 

Реформы административные касались прежде всего монастырских владений. В рамках этих реформ Филипп учреждал новые порядки в подчинённых ему волостях, тем более, что с приходом Филиппа на игуменство владения монастыря начали быстро расширяться. Все суды (кроме уголовных) вершились духовным судом монастыря. Игумен давал новое устройство волостному управлению: из монастырских старцев он назначал волостных приказчиков, келарей и доводчиков, обеспечив их содержание общественными сборами и новыми пошлинами; издавал новые правила судопроизводства и сбора повинностей. Колычев вдавался в любые подробности, например, он указывал, какие и когда производить работы, какими семенами засевать поля. Во всех деревнях игумен рекомендовал заниматься варкой соли, для чего оговаривал ежегодное количество дров. Реформы экономические. Именно этот вид реформ принёс Филиппу Колычеву славу великого управленца. Но в чём же заключалась основа преобразований? Как сегодня в России, так и во времена Филиппа, основой любых экономических преобразований были личные связи. Пример игумена Колычева тому подтверждение. Что мешало правительству поддерживать монастырь «до Колычева»? Ничего не мешало. Почему с момента прихода Колычева на игуменство начинаются мощные вливания в монастырь? Здесь видна только одна причина – приход к власти человека, который быстро наладил личные связи в Москве. Других отличий в противопоставлении «до Колычева» – «с приходом Колычева» просто нет. Иван IV начинает активно одаривать Соловецкий монастырь, а точнее – поддерживать его нового игумена. Первым подарком от царя были колокола – до этого в монастыре использовались обычные «била». Подарок дорогой и подарок «знаковый»: таким образом, при помощи царя игумен показывает, что в стенах монастыря наступает новая эпоха. Интересно, что многие монастыри в 1547 году лишаются своих судебных и торговых привилегий, но Соловецкий монастырь – напротив, эти льготы сохраняет, и даже расширяет. В 1548 году монастырь получает от царя ещё один большой подарок: «…волостку Коложму, … да восем варниц, со всеми угодьи и оброки…   остров в Суме и 3 дворы. Того ж году … велел милостыню посылать на Соловки игумену Филиппу и всей братии…, как учнет государь в ыные монастыри посылать с Москвы или из Нова града, то и на Соловки посылают…». 

В 1550 году Иван  «…пожаловал игумену Филиппу з братиею деревню у Сороки реки на берегу, …речку Сороку и с оброком…». Через пять лет (в 1555 году) государь увеличил размер монастырских льгот при продаже соли: вместо прошлых 6 тысяч пудов монастырь получил право продавать 10 тысяч пудов (160 тонн). В это же время Иван  IV Васильевич делает игумену ещё один подарок: 26 сёл, при которых было 33 соляных варницы. Таким образом, соль стала основным источником дохода монастыря при Филиппе Колычеве. И это не считая других, поистине «царских» подарков: отдельные денежные вклады, украшенные драгоценными камнями церковная утварь и предметы культа, одежды, и прочее, и прочее… 
Так и рос Соловецкий монастырь: на соли да на государственных пожертвованиях. (подарок ивана) И, естественно, на солёном поту крестьян: в 1556 году из села Пузырёва, также подаренного Иваном IV, прибыл в монастырь челобитчик – крестьянин Клевнёв. Пузырёвские крестьяне жаловались игумену, что соловецкие приказчики берут с крестьян оброк и пошлины «сверх окладу», и дают взаймы хлеб «в насоп на два третий» – то есть под 33%. При этом хочется надеться, что игумен защитил челобитчиков и наказал приказчика, так как ещё в грамоте 1548 года игумен писал: «…Старец наш приказщик, или доводчик, коего крестьянина, или казака изобидит чем-нибудь, или не по сей грамоте что на них возмут, и им от нас быть в ползе и в смиреньи, а кого чем изобидят, и нам на них велети доправити вдвое…». Таким образом, Соловецкий монастырь под руководством нового игумена фактически монополизировал варку соли на беломорском побережье и стал полновластным хозяином огромного количества сёл, деревень, пахотных земель, лесных угодий, островов и  рек. 


Колычев - инженер. 


Куда же были вложены те огромные средства, которые монастырь получал при новом игумене? Монастырь и его хозяйство стали любимым детищем Филиппа Колычева: за восемнадцать лет его игуменства монастырь превратился в техническое чудо своего времени. В устройстве монастырского хозяйства проявилась ещё одна, несомненно, самая яркая часть дарований этого многогранного деятеля XVI века. Колычев с упоением занялся строительством и внедрением изобретений. Даже простое перечисление того, что было сделано за эти восемнадцать лет на Соловках, впечатляет. В 1552 году «…обложена строить каменная церковь Успение… с трапезою и келарскою в одной стопе, единостолпна, со своды, на погребах; на трапезе колокольня каменная с часами, под трапезою погребы – хлебной да квасной, под олтарем и под церковию просвиренная служба, вверху над церковию Успенскою предел Усекновение главы Иоанна Предтечи…». 

Видимо, начало грандиозного строительства и можно считать окончанием колычевских реформ. С этого времени он сосредотачивается на строительстве. Успенская церковь была построена за пять лет и освящена игуменом в 1557 году. Интересно, что церковь сразу же была задумана не только как культовое сооружение, но и как целый комплекс хозяйственных подразделений.  Уже на следующий год после освящения Успенской церкви Филипп начинает строительство грандиозного Спасо-Преображенского собора, и сегодня восхищающего гостей Соловецкого архипелага своим архитектурным совершенством. Преображенский собор – это последний собор на территории Руси, построенный по «новгородскому» канону, с трапецевидными стенами, устремлёнными вверх. После окончания его строительства никто и никогда больше на Руси не использовал в строительстве новгородский канон – по всей стране господствовал канон московский. Успенская церковь и Спасо-Преображенский собор – два величайших творения Филиппа Колычева, но построены были не только они: «…присовокупи же и ину церковь во имя преподобныхъ отецъ Зосимы и Саватия, и архистратигу Михаилу обону страну, и иныхъ четыре на высоть храма согради: дванаде-сяти бо апостолъ, и седмидесятимъ, преподобному же ЛЪствичнику Иванну, и Стратилату Феодору. Иконами же украси и кънигами, яко невесту, ризами же и паволоками драгими, сосудами и подсвЪщниками златокованными, и кандилы, якоже и во очию нашею нынЬ зрится…».  

Но строительство церквей  – не вся страсть Филиппа. Активно развивается рыбная ловля и кузнечное дело – в летописце эти два вида хозяйствования упомянуты наряду с солеварением. На острове Большая Муксалма развивается скотный двор; для развития животноводства необходимо сено, и во времена Филиппа его заготовляют до полутора тысяч копен. На острове Большом Заяцком появляется первая в истории России закрытая каменная гавань для починки судов, поварня и каменная палата. На острове Анзер по приказу игумена заводят стадо оленей. На Большом Соловецком часть морского залива огораживается промывной дамбой и устраиваются «рыбные садки» – хранилища живой рыбы. 

Колычев активно внедряет технические новшества: «…зделал каменные колокола, и звон прекрасной был. Да при Филиппе ж игумене варят квас старец да пять человек, и сливают теж, а братия уже не сливают и ни слуги, а тот квас насосом кверху подымут и в погреб трубою спустят. Да до Филиппа игумена на сушило рож носили многие братия, а Филипп игумен устроил телегу – сама насыпается и привезется сама, и высыплется рож на сушило. Да до Филиппа игумена братия подсевали рож, а Филипп устроил севальню – десятью решаты один старец сеет; да при Филиппе ж доспето решато – само сеет, и насыпает, и отруби и муку розводит разно да и крупу тако ж. Да до Филиппа братия многие носили рож на гумно веять, а Филипп устроил ветр мехами, в мелнице рож веют…». Фактически мы видим глубокую автоматизацию всего монастырского производства, устроенную неугомонным игуменом. 

Но самым грандиозным его трудом было устройство канальных систем, которыми и сегодня восхищаются посетители Соловецкого архипелага. Вода требовалась для водяных мельниц, работавших в монастыре – и Филипп нашёл способ доставить эту воду прямо к монастырю. Мы никогда не сможем себе представить, сколько тысяч людей – крестьян и монахов – трудилось на копке многочисленных каналов, соединивших десятки соловецких озёр. Но уже в бытность Колычева игуменом каналами было соединено 52 озера! Гигантский труд, который задал вектор развития монастыря на все последующие столетия: вплоть до XX века сеть каналов расширялась и удлинялась. Глядя на все преобразования, заведённые по воле Филиппа, хочется найти хотя бы какое-то подобие такой личности на территории тогдашней Руси – и оказывается, что вряд ли можно найти исторического персонажа, хотя бы немного дораставшего до уровня соловецкого игумена. Инерция его воли такова, что фактически весь следующий XVII век монастырь жил исключительно за счёт преобразований Филиппа. Но если на Руси мы не находим личность подобного размаха, то «за границей» такого человека найти можно. При этом лишь единственный исторический персонаж похож на Колычева (точнее, Колычев похож на него). Известнейший изобретатель, художник, скульптор, механик эпохи Возрождения – Леонардо да Винчи, который умер, когда Филиппу исполнилось всего шесть лет. Но если о гении Леонардо  написано огромное количество научных исследований, популярных книг, снято большое количество фильмов, то Колычев…  до сих пор белое пятно нашей истории.

И даже нашумевший фильм «Царь» нисколько не открывает нам всю глубину этого великого государственного деятеля. Откуда же в Филиппе эта глубина знаний, тяга ко всему новому, неистощимая потребность постоянного развития? Вспомним, что в молодости Колычев служил при дворе, где вполне мог увидеть и запомнить многое из того, что делалось в царствие Василия III, чьей матерью была знаменитая Софья Палеолог, незаслуженно «забытая» в истории Руси. Так вышло, что знаменитую «либерию» привезённую Софьей в Россию на «семидесяти подводах»  мы сегодня знаем как «библиотеку Ивана Грозного»; великолепный «костяной трон», подаренный Софьей своему мужу – называем «троном Ивана Грозного»; Софья же пригласила «нового Архимеда» Антонио Фиорованти, составившего план Кремля… Несомненно, Василий многое взял от своей деятельной матери, и время его правления – это время «строительного бума»; устройства множества крепостей и острогов; применения технических новинок; устройства каналов и прудов… Несомненно, в лице Филиппа Колычева эпоха Василия III получила достойнейшего продолжателя.  Но, на свою беду, Колычев был не только управленцем и инженером…

Колычев - государственный деятель. 


В начале игуменства Филиппа Колычева в стране происходили громадные перемены. Филипп, собственно, и стал игуменом на волне этих перемен. После восстания 1547 года и воцарения Ивана IV Васильевича стало понятным, что старая форма «боярского правления», выраженная в формуле «царь указал, а бояре приговорили», себя изжила. Требовались новые механизмы управления, а с ними – и новые люди, способные управлять. Именно в процессе формирования нового управленческого состава на первый план стала выходить новая бюрократия. «Первыми» среди этой новой бюрократии стали Алексей Адашев (бывший ложничий и мовник – то есть человек, расстилавший царскую постель и сопровождавший царя в баню) и поп Сильвестр – новгородский священник, сказавший семнадцатилетнему царю «кусательные слова» о том, что пожар 1547 года – это наказание  за грехи и «буйство» царя. И, несомненно, большим авторитетом у молодого царя всегда пользовался митрополит Макарий. Филипп не участвовал ни в Земском соборе 1549 года, ни в правке Судебника 1550 года. Начало его политической деятельности можно отнести к его участию в Стоглавом (церковном) соборе 1551 года. Кстати, именно к этому году относится запись летописца: «…великий государь пожаловал игумена Филиппа или кто по нем иные игумен будет – велел кормы давать на дорогу, как игумен с Москвы поедет…». То есть, любые поездки Филиппа в Москву с этого времени принимались на государственный счёт, и игумен мог в любое время посещать столицу – далеко не каждый игумен мог добиться подобной чести. Учитывая, что Соловецкий монастырь до игуменства Филиппа бы, в общем, монастырём рядовым, оплата «за государственный счёт» выглядит резким возвышением статуса и монастыря, и его игумена. Стоглавый собор 1551 года, в работе которого участвовал Колычев, в отличие от Земского собора 1549 года «примирительным» не был. Даже основной список заранее утверждённых вопросов показывает, что собор был крайне непростым. Это были вопросы наполнения государственной казны; обличения беспорядков в святительстве и монастырском управлении; вопросы «канонические», касающиеся беспорядков в богослужении и предрассудков мирян. Какую позицию занимал в этих вопросах Филипп? Вопросы государственной казны были ему близки – его финансирование зависело от государства; а «обличение беспорядков» и предрассудки в жизни мирян отразились в его «нравственных» реформах. 

Но был и ещё один список вопросов, который вошёл в «Стоглав» в виде 101 главы. Именно по этим вопросам столкнулись на соборе нестяжатели (последователи Нила Сорского) и осифляне (последователи Иосифа Волоцкого). Основой споров было землевладение. К этому времени в центральных уездах страны монастыри владели приблизительно 1/3 крестьянских земель, расширяясь, в основном, за счёт скупки и «обеления» земель от налогов. Государство с тревогой смотрело на то, как духовенство обогащается за счёт «служилых» земель. И потому один из главных «дополнительных» вопросов, озвученных самим царём, звучал так: «Достойно ли монастырям приобретать земли?». А теперь просто поразмышляем: какие вопросы обычно вносятся как «добавочные» в стандартные протоколы собраний? Ответ: те, которые явились «внезапно» и вызвали настолько громкие прения, что собрание вынуждено обратить на них внимание и внести в общий протокол. Таковыми и были земельные вопросы, внесённые в повестку Собора лично царём. При этом Иван IV был не первым, кто прибег к секуляризации монастырских земель: этот механизм периодически использовался государством для пополнения казны, но в 1551 году этот вопрос был поставлен ребром. В результате «...царь и великий князь Иван Васильевичь всеа Русии приговорил с отцом своим с Макарьем с Митрополитом всеа Русии, и с архиепискупы, и с епискупы, и со всем Собором, что вперед архиепискупом, и епискупом, и монастырем вотчин без царева и великого князя ведома и без докладу не покупати ни у кого; а князем, и детем боярским, и всяким [людем] вотчин без докладу им не продавати же; а хто купит или продаст вотчину без докладу, и у тех, хто купит, денги пропали, а у продавца вотчина взяти на государя царя и великого князя безденежно…». Какую позицию по земельному вопросу мог занимать сам Филипп? Однозначного ответа на этот вопрос нет, но есть косвенные указания. Известно, что Колычев лично занимался вопросами «обеления» имущества – механизма монастырских налоговых «оффшоров». Например, уже будучи митрополитом, он шлёт послание в Соловецкий монастырь о вкладе новгородца Тучка Цветного: Филипп просит «обелить» его владение от оброка и сохранить за владельцем до самой смерти, чтобы затем, естественно, забрать в монастырское владение. Интересно, что это «обеление» фактически нарушало постановление «Стоглава», приведённое выше. Вряд ли это поступок нестяжателя, скорее – осифлянина.

 Да и многочисленные царские «подарки» также не оставляют сомнения в желании Филиппа расширять монастырскую собственность: невозможно расширять монастырь, если его игумен не является сторонником подобных действий. Следовательно, инициатива расширения имущества должна была исходить от самого Филиппа. К 1549 году правительство реформ уже было сформировано. Кроме Адашева и Сильвестра, здесь можно выделить несколько новых ключевых фигур. Опять на сцене истории появляются князья Старицкие: Владимир Старицкий, сын убитого Андрея и двоюродный брат Ивана IV Васильевича, был поставлен руководить столицей во время первого Казанского похода 1549 года. Сильное влияние оказывает на царя дьяк Иван Висковатый. В 1551 году (перед началом Стоглавого собора) игуменом Троице-Сергиевой лавры царь назначил нестяжателя Артемия.  Наверняка во время проведения «Стоглава» Филипп близко знакомится со всеми членами нового правительства: Алексеем Адашевым, попом Сильвестром, дьяком Иваном Висковатым, князем Дмитрием Курлятевым (по словам историка С.В. Бахрушина – «ближайшим сотрудником Адашева и Сильвестра» и одним из ближайших друзей князя Владимира Старицкого), с нестяжателем-игуменом Артемием. И, естественно, Колычев встречается с Владимиром Старицким. Учитывая, что Филипп Колычев – непосредственный участник событий 1537 года и бывший боярин князей Старицких, Колычев пользуется у Владимира большим авторитетом. В дальнейшем судьба плотно связала игумена Соловецкого монастыря с тремя участниками этого правительства – Владимиром Старицким, попом Сильвестром и нестяжателем Артемием. И если история Владимира Старицкого прямо послужила смерти будущего митрополита (и мы дальше рассмотрим эту историю), то Артемий и Сильвестр были связаны с Колычевым несколько неожиданным образом. Судьба людей, связавших себя с властью, всегда находится в неустойчивом положении – тем более в те неспокойные времена. В 1554 году, буквально через три года после Стоглавого собора, любимец царя, нестяжатель-игумен Арсений был осуждён по еретическому процессу Матвея Башкина. Башкин, исходя из учения Христа отрицал саму возможность рабства, и, само собой, проповедовал нестяжание. Среди участников, обвинённых по этому делу, был и Артемий, которого «сдал» сам Матвей Башкин. Любопытный факт: среди множества обвинённых по этому делу был и монах Соловецкого монастыря – Иосаф Белобаев. При этом игумена Артемия отослали отбывать ссылку… в тот же Соловецкий монастырь, куда ересь уже проникла. История ссыльного Артемия выделяется среди историй других арестантов Соловков. Соловецкие острова потому и были выбраны местом заключения, что они отрезаны от материка – сам факт оторванности исключает возможность побега. За всю историю существования тюрьмы на Соловках (с начала XVI века и до 1939 года – с небольшим перерывом – с 1903 до 1923) побегов из соловецкой ссылки практически не бывало. Тем не менее, Артемий… сбежал. 

Историк Соловецкой тюрьмы Михаил Колчин упоминает о необычайном даре убеждения, который позволил Артемию уговорить своего сторожа, и тот помог ему бежать. Но эта версия на деле представляется призрачной. Охрана подобных «сидельцев» была более чем хороша: сидели они в специальных помещениях внутри монастыря. Таким образом, кольцо охраны было двойным: сначала надо было покинуть тюрьму, а затем и сам монастырь. Кроме того, с владельцев судов, посещавших Соловки, брались даже специальные «расписки» о том, чтобы они под страхом наказания не передавали даже письма, не говоря уже о вывозе заключённых. Эти сообщения заставляют нас задуматься о прямом содействии монастырского начальства побегу Артемия. Во-первых, повторимся: практически никто не убегал с Соловков за четыре с лишним века. Во-вторых: для того, чтобы уйти с островной тюрьмы, необходимо морское средство передвижения – вёсельная лодка, по крайней мере. В-третьих: даже если бежавший добрался до материка, ему ещё необходимо незамеченным пробраться сквозь монастырские волости и сёла, где на каждом шагу – монастырские приказчики, келари, доводчики. И, в-четвёртых: сам факт ссылки Артемия в монастырь, где были обнаружены его единомышленники, наводит на подозрения о… первоначальном послаблении ставленнику царя.  Кроме того: побег был не только хорошо организован, но и тюремщики даже не пытались искать сбежавшего! Вывод: такой побег был возможен только при прямом попустительстве «высоких чинов». Вряд ли Филипп мог оказывать помощь Артемию «на свой страх и риск» – даже он не рискнул бы помочь бывшему игумену Троице-Сеергиевого монастыря. Но без поддержки настоятеля, который вдавался буквально в каждую мелочь управления своими территориями, побег был бы невозможен. А тот факт, что игумен… даже не был наказан за побег именитого еретика, наводит на размышления, что побег Артемия был благословлён на высшем уровне. Интересно, что Артемий и князь Андрей Курбский в дальнейшем хранят полное молчание относительно обстоятельств побега. Видимо, оглашение этой информации могло быть опасным для его организаторов и участников. Следующим заключённым из состава «правительства реформ» был поп Сильвестр, попавший в опалу в 1560 году. Благовещенский поп окончил свои дни в Соловецком монастыре, «любим и уважаем» (по словам Карамзина) Филиппом Колычевым. Но – не сбежал. Кажется, всё изложенное выше указывает нам, что Филипп имел плотные связи с «Москвой» – с правительством Адашева, с князем Старицким, наконец, с самим Иваном IV. Эти связи, в конце концов, и погубили Филиппа Колычева – бывшего боярина князей Старицких, бывшего игумена Соловецкого монастыря. 

Придворный детектив. 


Ещё в 1553 году, во время болезни Ивана IV обнажились противоречия между членами «нового правительства» и старой боярской знатью. Вполне понятно, что недовольных новой политикой и реформами было множество, и спор между ними  обязан был когда-либо вспыхнуть. И – так удачно! – царь внезапно и тяжело заболевает. При этом многие исследователи предполагают возможность преднамеренного отравления царя, что выглядит вполне естественным и желанным для любителей «старины». Итак, царь при смерти, и вопрос престолонаследия становится первейшим государственным вопросом. Естественно, в рамках традиции, царь предлагает привести всех к  «крестоцелованию» своему сыну «младенцу» Дмитрию. Посадить «младенца» на трон в этих условиях означает вернуться к старой, боярской форме правления: «царь указал, а бояре приговорили». При этом «указывал» бы младенец Дмитрий, а бояре-регенты делали бы что хотели. Во главе предполагаемой «семиборщины» (традиционная для Руси форма регентства) стояли бы родственники царицы Анастасии – Захарьины, которым Колычев, кстати, приходился родичем. Но ведь реформы Ивана IV как раз и были направлены на ограничение власти боярских группировок! Думается, реформаторы «вдруг» оказались в крайне тяжёлой, если не сказать – патовой ситуации. Присягнуть «младенцу» означало привести к власти те самые боярские группировки, против которых они и боролись; не присягнуть – быть обвинёнными в фактической измене. И тогда появилось единственно правильное для «реформаторов» решение – немного «притормозить» присягу младенцу и попытаться привести к власти двоюродного брата Ивана Васильевича – князя Владимира Старицкого. К тому времени кремлёвский двор  Владимира Старицкого был уже фактическим центром поборников реформ, и… центром «еретичества» в Москве. Ничего необычного в этом нет, учитывая, что и сам царь в преддверии «Стоглава» ставит во главе Троице-Сергиева монастыря «нестяжателя» Артемия. Итак, «реформаторы» принимают компромиссное решение: руководитель правительства Алексей Адашев присягает Дмитрию, но его «сослуживцы» – например, князь Курлятев и казначей Фуников, вообще в это время при дворе не появляются. Чем же они занимаются? 

В Москве того времени говорили: «…про князя Дмитрия Курлятева да казначея Микиту Фуникова, будто они ссылалися с княгинею Офросиньею, с сыном ея с князем Володимером, и хотели его на государство, а царевича князя Дмитрея для младенчества на государство не хотели…». Хотя, и эти двое потом были вынуждены «целовать крест младенцу». При этом самого князя Старицкого, двоюродного брата царя, законного (!) претендента на царский престол… «старые» бояре, претендующие на место регентов при «младенце» во дворец к брату не пускают! За Старицкого заступился всемогущий Сильвестр: «…Про что выко государю брата Володимера не пущаете? Брат, вас, бояр, государю доброхотнее…». Но и Сильвестр не смог помочь – Старицкого всё равно не допускают к его умирающему брату. «…И оттоли бысть вражда межи бояр (Захарьиных) и Селиверстом и его советники…». Так столкнулись две фамилии, близкие к Филиппу Колычеву: Захарьины (приходящиеся ему родичами) и Старицкие, с которыми Филипп с детства находился в приязненных отношениях. Старицкий также был не прост: в эти же дни «…князь Володимер Андреевич и мати его събрали своих детей боярских, да учали им давати жалование денги…». 

Факт крайне важный, поскольку большинство «детей боярских» сидели по своим сёлам, и для их сбора в столице требовалось по крайне мере несколько дней. Это означает, что как только Иван IV заболел, Старицкие уже начали готовиться к «боярскому перевороту». Соответственно, и члены «Избранной рады» также заранее готовились к такому повороту событий. Вроде бы, мы видим здесь неприкрытый заговор… Но чей? Кому выгоден «младенец» на троне? Старым боярским кланам, которые встанут у руля государства после смерти царя. Почему после выздоровления Иван IV не наказывает «уклонистов» от присяги? Думаю, здесь вполне возможно простое, но логичное объяснения ситуации. Итак, царь выздоравливает, вызывает реформаторов, и спрашивает их: почто, братие, сыну моему не присягали? Единственно верный ответ в такой ситуации – это правда: батюшка-царь, мы ведь дело твоё продолжить хотели – реформы, бояр старых поснимать, страну перестроить… А если бы присягнули – так бояре бы тебя и добили бы тут же… Как бы то ни было, но никто из «уклонистов-реформаторов» изначально не пострадал! То есть, царь понял и принял объяснения его «Избранной рады». Правда, Иван позже всё-таки ограничил брата в правах: уже в следующем, 1554 году, при рождении нового младенца – Ивана Ивановича – в крестоцеловальную грамоту Старицких было внесено существенное дополнение: «…А житии ми (Владимиру) на Москве в совеем дворе; а держати ми у себя своих людей всяких сто восемь человек, а боле ми того людей у себя во дворе не держати; а опричь ми того служилых своих всех держати в своей отчине (Старице)…». В результате от болезни Ивана IV (или покушения на жизнь царя) не выиграл никто: реформаторы постепенно были ограничены в правах: нестяжатель Артемий оказывается на Соловках после «еретического» дела Матвея Башкина, в 1554 году; а заступник Старицких Сильвестр – в 1560 году, когда и была уничтожена «Избранная рада». Но и боярская группировка, как мы видим в дальнейшем, также ничего не получает, кроме… опричнины.


Причины появления митрополита Колычева.


К моменту разгона «Избранной рады» все основные реформы, задуманные Иваном IV, были проведены. Видимо, он не очень был доволен их результатами – иначе зачем разгонять это правительство? Кроме того, война в Ливонии  показала, что правительство было… прозападным – воевать в Ливонии бояре не хотели, собирать дворянские дружины становилось всё тяжелее, иногда дело доходило до дезертирства или – и того хуже – откровенного предательства. Такого, кстати, не случалось в Казанской войне, а вот в Ливонской – поди же ты! – бояре бежали на запад пачками. В Литву пытается бежать князь Курлятев – член «Избранной рады»; дважды пытается бежать (и прощается царём) князь И. Д. Бельский; пойманы при попытке к бегству и прощены князья В. М. Глинский и И. В. Шереметев; перебегает к полякам князь Б.Н. Хлызнев-Колычев; дьяк  Тимофей Пухов-Тетерин; был обвинен в измене и сговоре с поляками, но после помилован наместник города Стародуба В. Фуников; и, наконец, сбегает в Литву видный сподвижник царя – князь Андрей Курбский – и получает за предательство от Сигизмунда II город Ковель с волостями. Летопись сообщает: «…Многие знатные вельможи собрали в Литве и в Польше немалую партию и хотели с оружием идти против царя своего…». Любопытно, что многие уважаемые историки до сих пор говорят о том, будто бы царь Иван IV Васильевич был чуть ли не параноиком, который «боялся заговоров и предательств». Мне кажется, сомнения здесь излишни: царю действительно было чего бояться, если ближайшие бояре предают его и бегут к врагу! И мы ещё не касаемся здесь смерти его любимой жены Анастасии Захарьиной (в 1560 году) и последующих брачных неурядиц. При этом многие ставят в вину Ивану Васильевичу его безудержное пьянство… Полноте! Редкий русский не запьёт в таком безвыходном положении! 

Правда, и сам Иван IV, оставшись без советников, изрядно способствовал такому развитию ситуации. С момента крушения «правительства реформ» происходит резкое ограничение власти боярства: царь запрещает продажу и размен старинных родовых земель; боярская знать начинает протестовать, склоняясь в сторону Литвы; оскорблённое боярство концентрируется вокруг Владимира Старицкого; сторонники Старицкого занимают большинство в Боярской думе, и, видимо, вынашивают планы свержения Ивана IV. В это время царь ещё доверяет своему брату, о чём свидетельствует его посещение Старицы в феврале 1563 года, после Полоцкого похода. Царь «…заехал на городок Старицу; а в Старице пожаловал, был у княже Ондрея Ивановича у княгини Ефросинии и у сына её у князя Володимера Ондреевича, их жаловал, у них пировал…». Но заговорщиков предал дьяк Савлук Иванов, который сообщил царю, что княгиня и князь Старицкие «многие неправды ко царю и великому князю чинят…». С этого момента царь «…гнев свой положил…» на мятежных князя и княгиню, и установил тайный надзор за семьёй Старицких. В результате один из дьяков помечает на полях документа: «…взято ко государю во княж Володимерово деле Ондреевича 7071 году (1563 год) в июле в 20 день…». При этом у Старицких действительно было «рыло в пушку». Ещё в 1561 году княгиня Ефросинья подарила Троице-Сергиевому монастырю плащаницу, где была выткана следующая надпись, повествующая о том, что подарок сей был сделан: «…повелением благоверного государя князя Владимира Андреевича, внука великого князя Ивана Васильевича, правнука великого князя Василия Васильевича Тёмного». Вторая плащаница с подобной надписью была подарена Кирилло-Белозерскому монастырю.

 Претензии здесь очевидны: «государь» в государстве был один, а напоминание о великих предках Владимира Старицкого было недвусмысленной заявкой на царский престол. После всего этого разбирательство «дела Старицких» было поручено Боярской думе, но приговор выносился… Освящённым собором, что говорит о недоверии царя главному органу «исполнительной власти». Учтём, что приговор по делу, которое, видимо, предполагало убийство самого царя, был до крайности мягким: княгиня ушла в монахини, но взяла с собой 12 (!) своих слуг, а у князя Владимира отобрали лишь часть земель, подарив при этом другие земли. Но заговорщики не успокоились. В исторической литературе существует множество обвинений несчастного царя, но и его стоит понять: его бояре во время широкомасштабной Ливонской войны прямо переходят на сторону врага (и это неоспоримый факт!); те же, кто сбежать не может – противодействуют ему в самом сердце страны – в Боярской думе! Обычно казни 1564 года называют началом «репрессий» боярства. Но надо понимать, что уничтожение противников и  их семей вместе с детьми (что обычно ставится «в вину» Ивану IV) на самом деле – мера необходимая и повсеместная для того времени. Не убьёшь потомство, дети вырастут и будут мстить: понятия «кровной вражды» во времена Ивана IV ещё никто не отменил. Потому гибнут и жена Курбского с пятью (!) детьми, и Курлятев со всей семьёй, гибнут Туровы, Сатины, Шишкины; попадают в опалу Бельские, Шереметевы, Воротынские. С другой стороны: а что делать, когда измены и предательства следуют одно за другим, и даже перемирие с Литвой 1563 года было заключено бояриным Фёдоровым самовольно, без предупреждения царя? Образование опричнины в 1565 году – прямая реакция на описанные события. И, скорее всего, каждый, оказавшийся на месте Ивана IV, пришёл бы к аналогичным выводам.

Ещё одна смерть сильнейшим образом повлияла на решения Ивана Васильевича. 31 декабря 1563 года умер митрополит Макарий – последний человек «из детства» царя, бывший непреложным авторитетом для молодого Ивана IV. Несомненно, что личные отношения царя и митрополита сыграли свою роль в истории страны. Макарий был последовательным проводником «московской» политики: ещё будучи новгородским епископом, во времена Василия III, отца Ивана IV Васильевича, он способствовал усилению московского влияния в Новгороде и Пскове. При Глинских Макарий был митрополитом, а Глинские не менее настойчиво, чем Василий III, проводили политику централизации власти под руководством Москвы. Макарий стал главным воспитателем молодого Ивана и дал ему блестящее образование: под его руководством Иван изучил историю Киевской Руси, Владимирского княжества и многих европейских государств. Позже молодой царь поражал иностранных гостей эрудицией и красноречием, на память цитируя целые абзацы различных текстов. Возложение «шапки Мономаха», проведённое Макарием,  утверждало божественное происхождение царской власти. А последующее венчание царя на Анастасии Захарьиной по традиции того времени делало Ивана «совершеннолетним» и способным самостоятельно управлять государством. 

Фактически, именно с лёгкой руки митрополита Макария царская власть в лице Ивана IV стала «самодержавной». При  этом Макарий настойчиво продвигал идею «единения» царской и церковной власти и был ярым сторонником осифлянства – стяжания земель и богатств церковью. Конечно, при всём авторитете Макария перед Иваном, их отношения не были безоблачными. Недаром Иван IV (начиная со Стоглавого собора) последовательно ограничивал церковные землевладения и даже привлекал для этих целей еретиков-нестяжателей, прямых противников Макария. Тем не менее, потеря главного советника и наставника, одного из самых близких людей, заставляла Ивана искать опору хоть в ком-нибудь, кто мог бы его заменить. И дальнейшие события, приведшие к смене митрополитов, организации опричнины, последующему террору и гибели нашего Филиппа Колычева, вполне логичны в данной ситуации.

Колычев - митрополит. 


После смерти митрополита Макария его пост занял митрополит Афанасий, но он был художником по профессии, человеком мягким и творческим, и потому не мог противостоять царю и его опричнине. В мае 1566 года Афанасий сказался больным и ушёл в Чудов монастырь. Новгородский архиепископ Пимен попытался выдвинуть на пост митрополита себя, но царь был против Пимена – более политикана, чем священника. Иван IV выдвинул свою кандидатуру –  казанского архиепископа Германа. Герман был сторонником реформ, а родственники Германа служили в опричнине. Кандидат уже прибыл в Москву и был введён в митрополичий двор, но… против него выступили опричники Басмановы: «…Боже тебя сохрани от такого советника, вновь ли хочешь быть в неволе, еще большей, чем был у Сильвестра и Адашева?..». В итоге царь вынужден был отставить и Германа. В этой сложной ситуации необходима была кандидатура, которая устроила бы всех участников «переговорного процесса». И такой кандидатурой стал Филипп Колычев, игумен Соловецкого монастыря.Теоретически кандидатура Колычева удовлетворяла все стороны. Боярскую знать он устраивал как представитель знатной боярской фамилии и родич большинства «старомосковского» боярства; духовенство – как поборник стяжания и (скорее всего) «осифлянин»; царя – как активный участник царских реформ…

Как ни странно, и с опричниной Филиппа связывали тесные родственные отношения. Два двоюродных брата Филиппа занимали в опричнине видное положение: Фёдор Умной-Колычев был опричным боярином, Василий Умной-Колычев показал себя как талантливый опричный военачальник. Фигура Василия Умного-Колычева крайне интересна для нашей истории – в дальнейшем он руководил «опричной контрразведкой», а это много говорит о складе ума этого необычного исторического персонажа. Так случилось, что создание опричнины мы автоматически связываем с именем Ивана IV Васильевича «Грозного». Но давайте вспомним устоявшуюся фразу: «короля играет свита». Вполне может быть, что желание Ивана IV разделить землю на «опричнину и земщину», на самом деле было желанием «свиты». Несомненно, что «опричные» советники оказывали огромное влияние на царя. И раз опричники Басмановы уговорили царя «отставить» Казанского Германа, то и опричники Колычевы вполне могли предложить кандидатуру своего родича – Филиппа. Братья Колычевы, как и отец и сын Басмановы – самые влиятельные в тот момент представители «свиты» царя. Историческая наука в целом не отрицает, что опричнина – это последняя попытка «старого» боярства вернуть себе власть, изрядно сокращённую при Глинских и самом Иване IV Васильевиче. К «старому» боярству принадлежали и опричники-Колычевы, и сам игумен Филипп. Есть в этой истории ещё один участник-родич, троюродный брат Филиппа – Михаил Лобан-Колычев, в этом же году он получил чин земского окольничего. Все перечисленные Колычевы (включая Филиппа) – сверстники, знают друг друга с детства, с пятнадцати лет были «воинниками», воспитывались в атмосфере боярской «замкнутости»,  и все были настоящими придворными. Есть, правда, тут одна неувязка: Колычевы всегда поддерживали Старицких, последних русских удельных князей. Их последние вожди – Ефросинья Старицкая и князь Владимир Старицкий – ещё живы, прощены царём и просто находятся в ссылке. А двое Колычевых вдруг занимают видные места в опричнине… Но ведь «за просто так» не становятся «высшими опричными чинами», верно? Может ли быть так, что Колычевы потому и занимают высокие места в опричнине, что знают многое о Старицких и изначально, так сказать, «держат руку на пульсе»? Учитывая, что Василий Колычев в дальнейшем руководил «опричной контрразведкой» и успешно конкурировал «за власть» с самим Малютой Скуратовым («опричным карательным органом»), становится понятен уровень власти Колычевых. «Контрразведкой» обычно становятся люди с изощрённым умом, обладающие глубокой способностью анализа информации, умеющие выстроить сеть тайных осведомителей… Царская роль во всем этом выглядит странно: Иван Васильевич, самодержец, жёсткий проводник курса централизации власти, великий царь-реформатор… идёт на поводу у части «старого» боярства, власть которого он и ограничивал почти 20 лет! Это боярство его предавало,  возможно – пыталось отравить, плело заговоры и готовило мятеж. Эти предатели предлагают ему «разделить» страну, то есть развернуться во внутренней политике на 180 градусов. И… царь соглашается! Предаёт заветы своего деда Ивана III Великого, своего отца Василия III, «воспитателя» Макария… При всём обилии гипотез и объяснений мы никогда не поймём причины, побудившие Ивана IV совершить этот шаг. Итак, царь вызывает соловецкого игумена в Москву «для духовного совета».

Путь в Москву лежит через Новгород. По приезду Филиппа в город его встречает делегация горожан, которые просят: «…отец, будь ходатаем пред царем за нас и город наш; заступи свое отечество...». Этот сюжет даёт широкую пищу для размышлений. Во-первых: делегация точно знает, куда и зачем едет соловецкий игумен. Во-вторых: новгородцы явно намекают на «новгородское» происхождение Колычева, взывая к его «родовой» памяти и «родовым» связям. К которым из связей – к «земским» или «опричным»? Кто передаёт «привет» Филиппу? В-третьих: кто «заказчик» делегации? Если это инициатива самих горожан, значит, они в глубокой ссоре с архиепископом Пименом, потому что используют как заступника не «местного» Пимена, а проезжего Филиппа. Если организатор делегации сам Пимен, то Филиппа пытаются «подставить»: царь Новгород не любит, мягко говоря… Также «делегацию» могли организовать как «опричнина», так и «земщина». В-четвёртых: если даже предположить, что Филипп «до Новгорода» не знал, зачем его вызывает царь, то после «делегации» он уже знает не только цель его поездки, но и возможную подоплёку событий. Видимо, полученная информация была для Филиппа очень важной: Колычев на несколько дней остаётся в Новгороде, не сильно поспешая по вызову царя. Почему игумен не торопится? С кем встречается? О чём размышляет? Ответы на эти вопросы мы не получим, но очевидно главное – в Новгороде Колычев «берёт тайм-аут», собирая информацию. В Москве в эти дни проходит Земской собор, на котором группа соборных депутатов, бояр и дворян, потребовала от царя отмены опричнины. «В верхах» идёт схватка не на жизнь, а на смерть, а будущий  митрополит отдыхает в Новгороде! Филипп прибывает в столицу как раз на следующий день после окончания Земского собора. Может быть, Колычев не торопился в Москву именно потому, что хотел определить расклад сил в столице? 

Обстановка в Москве накалена, и все ждут приезда будущего митрополита. По приезду Филиппа, в присутствии множества бояр и духовных особ Иван IV Васильевич торжественно предлагает Филиппу пост митрополита. Знаменитый отказ Филиппа «…не разлучай меня с моей пустыней; не вручай малой ладье бремени великого…» можно трактовать по-разному. Это и  выражение христианского смирения, и признание слабости своих сил перед величиной ответственности, и страх за своё будущее, и… просто отказ. Но царь непреклонен: Колычев удовлетворяет все стороны нарастающего конфликта. Его назначение на митрополию выглядит попыткой «уравновесить» шаткую ситуацию, найти в лице Колычева «третейского» судью между боярством, духовенством, земщиной и опричниной. Царь приказал духовенству и боярам уговорить «отказника». Но Филипп неожиданно принялся укорять церковных иерархов: «…Не смотрите на то, что бояре молчат; они связаны житейскими выгодами, а нас Господь для того и отрешил от мира, чтобы мы служили истине, хотя бы и души наши пришлось положить за паству, иначе вы будете истязаемы за истину в день судный…». То есть, Колычев явно призывает епископов что-то «сказать» царю, раз «бояре молчат». Столь открытый политический призыв одну часть духовенства возмутил, а другую часть поверг в молчание. Поддержал Филиппа лишь бывший кандидат на митрополичий престол – архиепископ Казанский Герман. Видя, что его коллеги «по цеху» отмалчиваются либо откровенно лицемерят, Филипп пытается лично убедить царя в необходимости отмены опричнины. Обе известные редакции «Житий…» Филиппа утверждают, что царь «негодовал», заставил Филиппа «замолчать», и просто приказал ему быть митрополитом. Абсурдная ситуация. Духовенство оскорблено, но…. хочет поставить Филиппа, царь негодует, но…  хочет поставить Филиппа, родичи-опричники также оскорблены, но… хотят поставить Филиппа! А в углу молча стоит земское боярство, «связанное житейскими выгодами». Создаётся такое впечатление, что Филиппу УЖЕ ПРЕДНАЗНАЧЕНО быть митрополитом, и ни  самодержец, ни духовенство, ни опричнина НЕ МОГУТ изменить этого решения. Опричнина, царь и духовенство потому не могут ничего сказать Колычеву, что за ним стоит явная «сила». И эта сила – земщина. Глава земской Боярской думы в тот момент – Иван Петрович Фёдоров-Челяднин – боярин, богатейший вельможа, окольничий, конюший, воевода и… ещё один из родичей Колычева. Потому земщина и молчит. Для них всё давно решено, и иной исход ими даже не рассматривается – Колычев будет митрополитом. Филипп якобы согласен покориться общему решению, но продолжает «торговаться» с царём: «…Я повинуюсь твоей воле, но оставь Опричнину, иначе мне быть в митрополитах невозможно. Твое дело не богоугодное; сам Господь сказал: аще царство разделится, запустеет! На такое дело нет и не будет тебе нашего благословения…». То есть, говорит, что митрополитом он стать может, но вот благословения царским планам, увы, не даст. А планов у царя – громадьё. И первый из них – утверждение «раздела» страны. Царь объясняет Филиппу, что «…воссташа на меня мнози, мои же меня хотят поглотить…». 

Что же отвечает Филипп? Его ответ выглядит лицемерным в этой ситуации: «…никто не замышляет против твоей державы…».  Да сам Филипп не хуже Ивана IV знает, что проблем у царя хватает: земщина противостоит царю и опричнине; часть боярства, воевод и дьяков сбежала в Литву и составляет там военную коалицию; князь Курбский на стороне Сигизмунда удачливо воюет против Ивана. Естественно, ВСЕ вокруг замышляют: и земщина, и опричнина. Но Колычев откровенно принимает сторону земщины и даже не пытается «разобраться» в ситуации. И это митрополит, который должен быть нейтрален в данной ситуации, должен выступить символом примирения? Позиция, занятая митрополитом, напрямую указывает на его заинтересованность! Колычев явно ангажирован, политизирован и однобок в своих требованиях. И  если цели опричнины (захватить власть), земщины (сохранить власть) и духовенства (принять сторону победителей) здесь хорошо прослеживаются, то какую цель имеет сам царь? Лично ему зачем колычевское назначение? Иван Васильевич обращается ко всему присутствующему Собору с просьбой утвердить разделение государства на опричнину и земщину. При этом царь уверен, что план «разделения страны» – это его личный план, и Колычев противоречит лично царю, но… «Раздел» – это план развала страны на уделы, план возврата «в прошлое». И наибольшую выгоду этот план представляет для «старого» боярства, которое и есть… опричнина. Без митрополита утвердить это решение невозможно. Много времени ушло только на то, чтобы просто найти «компромиссную» кандидатуру: Афанасий, Герман, теперь вот – Филипп. А утвердить реформу всё не получается. Кто нам этого кандидата рекомендовал? Земщина? Опять земщина, против которой опричные советники говорят!? И тут земщина отступает: опричнину пока не победить, переходим на запасной план. Филипп соглашается стать митрополитом, но с оговоркой: «…в опричнину ему и в царский домовый обиход не вступаться, а после поставленья за опричнину и за царский домовый обиход митрополии не оставлять…». Эту оговорку можно трактовать и как приказ Ивана IV «не лезть!» в опричнину, так и исполнение просьбы митрополита «отстранить» от него родичей. Фёдор Степанович Колычев, «старый» боярин и митрополит не хочет иметь ничего общего со своими опричными родичами. Иван IV идёт на уступки, но просит Филиппа «…нейти прямо против царской воли, но утолять гнев государя при каждом удобном случае…». Вот такое более чем странное «поставление»: никто Филиппа не поддерживает, но все – «за» его назначение. Сам Филипп «против», но вынужден. Причина спора – «отстранение» опричнины. Филипп – явный сторонник земщины, но «опричнину» его кандидатура вполне устраивает. Судьба Казанского Германа – лишнее тому подтверждение: опричнина вполне имела силы и возможности для отстранения кандидатуры Филиппа, но не сделала этого. Роль царя свелась к «оказанию давления» на Собор и митрополита…. А громкие выступления Земского собора и самого митрополита – лишь на руку опричникам. 

Складывается впечатление, что и царь, и духовенство, и земщина, и Филипп – лишь пешки в тонкой игре «старого» боярства. В самом деле: кто выигрывает от назначения Филиппа? Очевидно, что Филипп – кандидат от земщины и ярый противник опричнины. Опричнина легко может отвергнуть этого кандидата, но не делает этого.  Получается, что Филипп выгоден самой опричнине? Чем может быть выгоден явный противник? Тем и выгоден, что… предсказуем. Представим такую ситуацию. «Контрразведчик» по складу ума, Василий Умной-Колычев, узнаёт о том, что земщина выдвигает Филиппа (Фёдора) Колычева. Василий знает своего родича с детства, и уверен, что тот «закусит» удила ещё в момент «поставления». Скандал на Соборе выгоден опричнине! Таким образом, царь лишний раз убеждается в наличии «земского заговора», а неподконтрольный митрополит сразу попадает в лагерь врагов царя. Василию лишь остаётся… не протестовать против назначения Филиппа! В результате ситуация была разыграна как по часам. Филипп Колычев был поставлен в митрополиты 25 июля 1566 года. Собор благословил план опричнины, митрополит также дал на это своё благословение с известной царской оговоркой: митрополитом – быть, опричнину – не трогать. Произошёл раздел страны по плану «старого» боярства, противником которого были и митрополит Макарий, и сам Колычев. «…И которые князи, и боляре, и прочий велможи ему годъ, называше ихъ опришницами, сиръчъ - дворовыми; иных же князъй, и бояръ, и прочихъ велможъ нарицаше земъскими…». Что получила земщина? Триста земцев, подписавших грамоту против опричнины, были арестованы, но благодаря заступничеству Филиппа освобождены. Пятьдесят из них были подвергнуты «торговой казни» (избиты палками на площадях), казнено лишь трое участников демарша. Глава земщины, самый могущественный земец и родич Филиппа, был отправлен в опалу, на должность воеводы Полоцка. Фактически, земщина проиграла ещё до приезда Филиппа в Москву. Кто знает, если бы Филипп поторопился и не останавливался в Новгороде, мог ли получиться другой исход у этого противостояния? Что приобрёл в этой ситуации царь? Совместное выступление земщины и митрополита крайне напугало Иванa IV. В 1567 году Иван Васильевич просил Английскую королеву предоставить ему убежище: «…для сбережения себя и своей семьи… пока беда не минует, Бог не устроит иначе…». Что же приобрела от этой интриги опричнина? Обратимся к Р.Г. Скрынникову: «…В состав опричного «удела» вошло несколько крупных дворцовых волостей, которые должны были снабжать опричный дворец необходимыми продуктами, и обширные северные уезды (Вологда, Устюг Великий, Вага, Двина) с богатыми торговыми городами. Эти уезды служили основным источником доходов для опричной казны. Финансовые заботы побудили опричное правительство взять под свой контроль также главные центры солепромышленности: Старую Руссу, Каргополь, Соль Галицкую, Балахну и Соль Вычегодскую. Своего рода соляная монополия стала важнейшим средством финансовой эксплуатации населения со стороны опричного правительства...». По совпадению обстоятельств (?), Филипп Колычев, будучи игуменом Соловецкого монастыря, командовал огромными северными территориями, и при нём монастырь стал крупнейшим поставщиком соли на российский рынок... При этом соль тогда имела такое же значение, как нефть – сегодня. Так Филипп Колычев, только что став митрополитом, сразу потерял доверие царя, лишний раз утвердил царя в ненадёжности земщины, но так и не приобрёл поддержку духовенства. Фактически, Филипп сразу стал «мятежным» митрополитом – точнее, уже приехал в Москву с желанием поддержки мятежников... Архиепископ Казанский Герман, поддержавший Филиппа,  умер (или был убит) 6 ноября 1567 года. 

Колычев - политик.

Иногда кажется, что Филипп Колычев самой судьбой мистическим образом был вынужден вернуться туда, откуда он и сбежал 29 лет назад – в центр политической жизни, в атмосферу заговоров и интриг, в омут  поджогов и отравлений, в бездну убийств и смертей. Но на деле ничего необъяснимого и удивительного здесь нет: просто страна вступила в цикл «реакции на реформы». Для проведения «нового» курса требовались новые исполнители, и новое  поколение «старого» боярства занимало свои лучшие места в партере перед сценой истории. Жизнь потекла своим чередом, Иван IV благосклонно принимал поучения митрополита Филиппа, слушался его советов во многих делах. Первые полтора года митрополии Филиппа были спокойными, прекратились казни и преследования неугодных. Колычев следовал курсу своего предшественника – митрополита Макария, бывшего последовательным проводником идеи централизации власти и укрепления самодержавия. Филипп занимается развитием книгопечатания, строительством церкви во имя святых Зосимы и Савватия.  Но административные рычаги митрополита были слабыми: он, конечно, «поставляет» епископов, но даже не имеет права суда над ними, которое принадлежит церковному собору. Любопытно, что Владимир Старицкий в это время всячески благоволит к Филиппу: он освободил от пошлин все митрополичьи владения в своём уезде, а также предоставил ему право суда на этих территориях: «…а судит их отец наш Филипп, митрополит всея Русии, или его бояре…». То есть, с одной стороны мы видим «просто» дружескую поддержку князем Старицким своего старинного друга, но с другой стороны – это неприкрытая поддержка «мятежного» митрополита опальным удельным князем. В это время родич митрополита, боярин Фёдоров-Челяднин, попавший в опалу после Земского собора и назначенный полоцким воеводой, вступил в переписку с Сигизмундом и Ходкевичем, поддерживающими князя Курбского. И хотя большинство историков оправдывает Челяднина на основании того, что Челяднин в дальнейшем «сдаёт» царю польского агента, тем не менее, Челяднин некоторое время переписывался «тайно», и лишь позже открылся царю. Вывод – Челяднину верить нельзя. Равно как и его ставленнику – митрополиту Филиппу. Известно  свидетельство опричника Штадена, который служил переводчиком в одном из земских приказов, и хорошо лично знал Фёдорова-Челяднина. По словам Штадена, в это время земцы решили истребить царя с его опричниками, избрать на трон князя Старицкого, и даже скрепили свой союз особой записью. Но предполагаемый глава восстания – князь Владимир Старицкий – в последний момент почему-то донёс о заговоре Ивану IV. В пользу заговора свидетельствует и переводчик Шлихтинг, служивший в доме у личного медика царя. Штихлинг составил две записки. Первая, написанная «по горячим следам», называлась «Новости из Московии, сообщенные дворянином А. Шлихтингом о жизни и тирании государя Ивана», а уже много позже он написал «Краткое сказание о характере и жестоком правлении Московского тирана Васильевича», где подробно описал опричнину. При этом в первой записке он указывает на Челяднина как главного руководителя заговора, а во второй (позднейшей) описывает его как невинную жертву. Очевидно, что вторая записка была политически отредактирована в пользу заговорщиков для выставления Ивана IV в невыгодном свете. Учитывая, что Штихлинг близко знал Афанасия Вяземского, следователя по «делу Фёдорова-Челяднина», и часто общался с ним, «случайные ошибки» у Штихлинга могут быть исключены. И потому автор склонен верить его первой, неотредактированной записке. Итак, заговор был. Но знал ли о нём митрополит? С самого начала Колычев был ставленником Фёдорова-Челяднина, с самого начала он проповедует уничтожение опричнины, идёт на смертельный риск ради общего дела. Фактически, митрополит Филипп – один из главарей заговора!

Мог ли он не знать о грядущих планах его «сообщников»? В это время царь всё сильнее отдаляется от митрополита, а затем и вовсе перестаёт принимать его советы – видимо, царю доносили о подготовке заговора и возможном участии в нём митрополита. Заговорщики также прекрасно осознавали опасность раскрытия заговора, но им ещё нужно время для его подготовки. Именно тогда Филипп и выступает со своим «увещеванием»; то есть, митрополит решается на открытое и публичное противостояние царю. В нём Колычев, внешне соблюдая договоренность с царём, не говорит об опричнине, но смысл «увещевания» остаётся тем же: «…Не разделяй державы своей. Ты поставлен Богом, чтобы судить в правде людей Божиих, а не образ мучителя восприять на себя… Отжени от себя клеветников и устрой воедино народ твой, ибо благословение Божие пребывает там, где единодушие и нелицемерная любовь…». Нет никаких сомнений, что это «увещевание» слишком политизировано. Любопытно другое: Колычев практически оскорбляет царя, прилюдно называя его «мучителем». Иоанн Мучитель – так действительно называли царя при жизни. Было за что – Иван IV убивал «ради забавы» c детства: убивал кошек, собак, потом дошло до людей. Иван Васильевич – физически крепкий, смертельно опасный и неуравновешенный собеседник… Оскорблять царя – это как злить кобру. Тем не менее, митрополит наносит царю публичное оскорбление, и царь вступает с ним в перепалку: «…не прекословь державе нашей, если не хочешь лишиться сана…». На что Филипп прямо отвечает: «…я не искал этого сана…». С этого момента отношения между царём и митрополитом зашли в тупик. Наперекор царю и опричнине митрополит проповедует объединение страны. С политической точки зрения это было чистой воды самоубийство, ведь открытое выражение своих идей – это и есть политика. Несомненно, что политический резерв у митрополита Филиппа был. За митрополитом стоял заговор земщины – молчаливой, но многочисленной, богатой и деятельной. Кроме того, за короткое время Филипп стал популярен в народе, так как обладал правом «печаловаться» за обвинённых перед царём. Именно из-за этих «печалованных» грамот, в русском языке появилась устойчивая идиома «филькина грамота» – так пренебрежительно называл царь грамоты, присылаемые от митрополита. Противостояние митрополита и земщины с царём и опричниной подходило к своему логическому завершению. Царь знал о заговоре, а заговорщики знали, что репрессии могут начаться в любой момент, но не выступали. Почему? Видимо, просто не были готовы. Им немного не хватило времени…

Гибель заговора. 


Поводом к расправе над земщиной послужила знаменитая речь митрополита, обращённая к царю в Успенской церкви. Это событие произошло 22 марта 1568 года. Как пишет леописец «…учал митрополит Филипп с государем на Москве враждовати о опришнины…». В этот раз Филипп публично нарушает договорённость с царём «не лезть» в опричнину: «…От начала убо несть слышано благочестивым царем свою им державу возмущати... За олтарем неповинно кровь льется христианская, и напрасно умирают... Не имаши бо на земли вышши себе, подобает бо ти, яко смертну, не возноситься, но, аки Богу, не гневатися... Ниже при твоих праотец сие бывало, еже твориши, ни во иноязыцех тако обреташеся... Престани от такового начинания... надобеть царство твое соединяти, но не разделяти, твоя бо есть едина держава. Люди своя в соединение устрой…». Сходным образом передают речь Колычева придворные иностранцы: «…До каких пор будешь ты проливать без вины кровь верных людей и христиан? Татары, и язычники, и весь свет может сказать, что у всех народов есть законы и право, только в России их нет... Подумай о том, что, хотя Бог поднял тебя в мире, но все же ты смертный человек, и он взыщет с тебя за невинную кровь, пролитую твоими руками…». Очевидно, что Филипп вполне осознавал опасность момента – не только для себя, но и для дела, которое он поддерживал. Но самое интересное в речи Филиппа даже не очередное выступление митрополита против опричнины, а прямая угроза царю – «…ты – смертный человек…». Всё-таки Филипп был митрополитом – высшим представителем духовной власти. И вдруг – такие угрозы из его уст… Разгневанный царь был вынужден трижды просить у него благословения. Трижды  Филипп отказал ему. В сердцах Иван IV бросает митрополиту: «…Я был слишком мягок к тебе, митрополит, к твоим сообщникам и моей стране, но теперь вы у меня взвоете!...». Другой вариант доносит до нас следующие слова царя: «…Узнаю силу твою!…».

Для царя наличие у митрополита «сообщников» несомненно, как и то, что изменники подлежат уничтожению. А слова «узнаю силу твою» прямо показывают, что царь готов к войне, которую хочет начать митрополит и его сообщники. На следующий день после выступления Филиппа, по приказу царя опричники ворвались на двор митрополита, схватили его главных советников и приближенных. Через несколько дней арестованных провели по улицам Москвы и забили насмерть железными батогами. На страницах «синодика», в который Иван IV заносил имена своих жертв, рядом со списком людей митрополита внесены и фамилии слуг и ближайших советников Фёдорова-Челяднина. Одновременное уничтожение и слуг митрополита, и лидеров земщины напоминает не просто «репрессии». Это, скорее,  «превентивный удар». Так поступают, когда на день-два пытаются опередить уже готовый заговор. Но если это «упреждающий удар», тогда речь митрополита принимает совершенно другую окраску! Как дать понять всем участникам заговора о необходимости выступления? Интернета не было, а массовая рассылка гонцов не могла остаться незамеченной… И лучшее средство для подачи сигнала – это публичная речь митрополита, содержание которой, благодаря эффекту «сарафанного радио», станет практически мгновенно известно по всей Москве! Так не слова ли «о смертности царя» были таким сигналом? Уж очень необычная речь льётся из уст «служителя Господа»! Казни и репрессии продолжались всё лето. К июлю было казнено большинство «мелкой сошки». В основном это были ближайшие советники и слуги митрополита, а также «челядь» и «холопы» Фёдорова-Челяднина. До 6 июля основная масса заговорщиков была вычислена и убита. В сентябре 1568 года, 11 числа,  были казнены основные участники заговора. Как рассказывает летописец, Иван IV обставил казнь Челяднина с особой театральностью. Бывшему конюшему он приказал надеть царские одежды и сесть на трон. Встав на колени, царь произнёс: «…Ты хотел занять мое место, и вот ныне ты, великий князь, наслаждайся владычеством, которого жаждал!..». Эти слова были сигналом остальным – опричнина набросилась на Фёдорова-Челяднина и растерзала его. В этот день были убиты: старший боярин думы и родич митрополита Филиппа, Челяднин-Федоров; двоюродный брат митрополита, земский окольничий М.И. Колычев; три сына Михаила Колычева (три племянника митрополита), окольничий М.М. Лыков, боярин князь А.И. Катырев-Ростовский. Заговор был полностью уничтожен. Всего по «делу Фёдорова» убили около 150 дворян, дьяков, более 300 холопов. При этом скромно умалчивается, что основная масса убитых «холопов» – это так называемые «боевые холопы», основа дворянских военных отрядов. Настала очередь «публичного» представителя заговора – митрополита Филиппа Колычева. 

Гибель резидента. 


История суда над Колычевым – это просто, по сути, история его отставки. Снять «просто так» его не мог даже царь, а потому требовался суд. Но митрополит, даже зная о своей дальнейшей судьбе, предпочитал сопротивляться. Для полного соблюдения формальностей была необходима мощная доказательная база, но, видимо, с ней-то у царя и опричнины были проблемы. Потому царь послал в Соловецкий монастырь дознавателей. Там дознаватели «опросили» монахов, и «…возвратишася к Москвъ, и взяша с собою игумена Паисъю легкоумнаго, паче же – Безумнаго, со иными клеветники и с ложными словесы…». При этом игумену Паисию был обещан пост епископа, что в дальнейшем дало повод говорить о «ложности» обвинений. Как бы то ни было, но ряд доказательств был собран и представлен на суде. Примечательно, что эти доказательства устроили судей, а сообщения об их «ложности» возникли только лишь при составлении «Жития митрополита Филиппа», через тридцать лет после его казни. На Соборе, в присутствии царя, духовенства и бояр, митрополиту были объявлены его «вины». Но Колычев всё отрицал и даже попытался уйти от ответственности, когда театральным жестом попытался вернуть царю знаки своего сана: «…вот жезл святительский, вот клобук и мантия, которыми ты хотел возвеличить меня, возьми их назад…». Царь остановил митрополита, говоря: «…Ты хитро хочешь избегнуть суда; нет, не тебе судить самого себя; дожидайся суда других и осуждения; надевай снова одежду, ты будешь служить на Михайлов день обедню…». Через три дня, в Михайлов день, 8 ноября 1568 года, в Успенском соборе состоялась последняя служба Филиппа в сане митрополита. В церковь в сопровождении опричников вошёл боярин Алексей Басманов и зачитал соборный приговор о низложении митрополита.  С Колычева сорвали святительское облачение, одели его в простую монашескую одежду, и с позором выгнали из церкви. Посадив осуждённого на дровни, его отвезли в Богоявленский монастырь. Собор признал митрополита виновным в «скаредных делах» и присудил митрополиту «сожжение на костре» – обычную меру наказания для того времени. Царь помиловал мятежного митрополита, заменив сожжение ссылкой. Бывший митрополит был сначала заточён в монастырь Николы Чудотворца, где пробыл неделю. В это время царь казнил некоторых родственников Филиппа. Голову одного из них, племянника митрополита, имя которого оспаривается по разным источникам, царь прислал Колычеву со словами: «…вот голова твоего сродника: не помогли ему твои чары...». По прошествии недели Филипп Колычев был удалён из Москвы и сослан на вечное заточение в тверской Отрочь монастырь.

Согласно «Житию…», спустя год, во время карательного похода в Новгород,  Иван IV вспомнил о заточённом мятежнике и послал к нему одного из своих приближённых – Малюту Скуратова. По легенде Малюта вошёл к Колычеву в камеру, чтобы попросить его благословения, но Филипп отказался его дать. В результате Скуратов придушил бывшего митрополита подушкой, сказав, что митрополит умер по небрежности охранников «…от неуставнаго зною келейнаго…». Но и  смерть митрополита является загадкой: князь Андрей Курбский писал, что  «…некоторые говорят, что по повелению царя епископ был удавлен в том монастыре одним лютым и бесчеловечным кромешником, а другие говорят, что в любимом царем городе, называемом Слободой (Александровой), который кровью христианской наполнен, епископ был сожжён на горячих углях…»; лифляндцы Таубе и Крузе предлагают свою версию: «..приказал он своему высшему боярину или палачу Малюте Скуратову задушить его веревкой и бросить в воду, в Волгу…»; опричник Штаден, пишет, что «…добрый митрополит попал в опалу и до самой смерти должен был сидеть в железных, очень тяжелых цепях…». В начале 1569 года был уничтожен последний участник заговора – последний удельный князь Руси, двоюродный брат самодержца Ивана Васильевича – Владимир Андреевич Старицкий. Данные о причине его смерти разнятся, но факт смерти никем не отрицается. Всего по данным царских синодиков за время этого процесса было убито одиннадцать Колычевых – родственников Филиппа. Остальная часть родичей, видимо, поддерживала опричнину, а потому не пострадала, и служила при Иване IV на разных постах. Возможный «идейный вдохновитель» «интриги с митрополитом» – родич Филиппа, начальник опричной контрразведки Василий Колычев – дожил до 1575 года. Причина его смерти точно неизвестна. 

Заключение


История Филиппа Колычева всегда рассматривалась лишь в связи с личностью Ивана IV Васильевича. Если читатель заметил, весь текст автор старательно избегал набившего оскомину прозвища царя – «Грозный». Причём всегда однозначной была изначальная точка отсчёта: «Грозный» – безумец, кровожадный тиран – Колычев – невинная жертва безумца и кровожадного тирана. Академик Н.П. Лихачёв в начале XX века писал: «…Царь Иван Грозный был человеком своего века, и обвиняя его в ненормальности, надо предварительно стать на точку зрения его современников и его самого…». Сегодня абсолютно понятно, что «кровавый террор», как и прозвище «Грозный», или того хуже – «Ivan the Terrible» (Иван Ужасный), как называют его иностранные исследователи – не более чем историческая утка. Вот что пишет на эту тему современный историк А.Л. Юрганов: «…Как это ни покажется удивительным, но в научной литературе не обращалось внимание на то, что ни один из современников царя не называет его «Иваном Грозным». И даже в фольклоре XVI–XVII веков, допускающем вольные переосмысления, четко выдерживается определенное, очень продуманное отношение к этому слову. «Грозный» в фольклоре — это прилагательное, не превращенное в имя собственное…»В научной литературе есть данные, скрупулёзно подсчитанные историком Р.Г. Скрынниковым (доктор исторических наук – уж ему-то можно доверять). Руслан Григорьевич указывает, что за время своего «террора» и «кровавой опричнины» Иван Грозный  уничтожает всего… от 3 до 4 тысяч человек! И это «грозный» и «ужасный»? Это «ласковый» и «нежный» по сравнению с его историческими современниками!

За примерами далеко ходить не будем: Франция, «Варфоломеевская ночь», 24 августа 1572 года – до 50 тысяч погибших в стране; Нидерланды, герцог Альба, 1567-68 годы – убито более 4500 человек, беженцами оказались сотни тысяч; а испанская инквизиция, когда в результате массового террора и насильственных переселений население Испании сократилось с 10 до 6 миллионов! «Грозный» – мальчик по сравнению со своими европейскими коллегами! Отчего же мы до сих пор свято верим в «жестокость» Ивана IV, якобы «Грозного»? Бедный, несчастный, незаслуженно оболганный царь-реформатор, со всех сторон окружённый предателями. И если рассмотреть историю Филиппа Колычева, отбросив устоявшиеся стереотипы, то царь Иван получается не совсем уж «Грозным», да и сам Филипп выглядит просто не совсем «святым». Мятежный митрополит был настоящим «дитя своей эпохи». Представитель древнейшего боярского рода; высокообразованный интеллектуал, случайно попавший с монастырь; гениальный инженер и эффективный управленец, волею судеб вознесённый на самый верх власти. Его выступление на Соборе и дальнейшие события показывают нам не только высоту авторитета Колычева среди его современников, но и его уровень его самомнения, позволивший ему вступить в открытый спор с высшей властью. 

При этом, свержение митрополита Филиппа не было «уникальным» в истории страны: в XV веке был изгнан из Москвы митрополит Исидор Грек («Болгар»); в XVI веке великий князь Василий III всегда поставлял и снимал митрополитов сам, без решений Церковного собора; в известии «…О поставлении архиепископа Александра в Новгород в 1576 году» мы встречаем фразу: «…а избрал его на владычество сам государь…»; в XVII веке «за интриги против Годунова» был свергнут митрополит Дионисий… Церковь всегда зависела от настроения того или иного правителя, а потому в принципе никогда не могла претендовать на самостоятельность решений. Поведение Филиппа Колычева на Соборе и его дальнейшие демарши фактически нарушали один из важнейших церковных принципов: «…Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены. Посему противящийся власти противится Божию установлению...». Кому и зачем понадобилось доставать из небытия образ мятежного митрополита, презревшего церковные догматы? Ответ на этот вопрос также очевиден: перенесение мощей Филиппа из тверского Отрочь-монастыря на Соловки состоялось в 1591 году. Сама историческая дата указывает нам заказчиков: начиная с 1580-ых годов по инициативе Бориса Годунова (в царствие Фёдора Иоанновича) велись переговоры об установлении на Руси патриаршества, которое было учреждено в 1589 году. Новой церкви требовались новые герои, требующие прославления. Прославление «митрополита-политика» отмечается Русской православной церковью 9/22 января; 3/16 июля и 5/18 октября, а также в воскресенье перед 26 августа в Соборе Московских святых. Так из заговорщика и политика митрополит Филипп превратился в мученика, а Соловки получили своего четвёртого святого… 

Автор:  О. Е. Кодола

Возврат к списку


Наши книги

Острова Соловецкие
Г. А. Богуславский

Острова Соловецкие

1966

>>Скачать

Открытие царства Московии по Северо-восточному пути
Адамс Клемент

Открытие царства Московии по Северо-восточному пути

>>Скачать

Описание Березовского края
Абрамов

Описание Березовского края

1857

>>Скачать

Все книги